mk.ru : Московский комсомолец

Современная Россия, что зона: во власти – паханы, при власти – вертухаи, а народ… В советское время выселяли за сотый километр. Сегодня за него, похоже, выселили всю страну. Мерцают огнями «запрещённые» залы игровых автоматов. На газетном лотке – попурри из глянцевых сплетен и криминальной хроники. В подъездах разбросаны шприцы. На клумбах бомжей, как голубей. А пропавших без вести – как в военное время.

Парк Сокольники. Час дня. Прогулка едва не стала последней, когда чьи-то руки сомкнулись на шее. Минуту назад по аллее шли люди, но сейчас – ни души. Мужчина тащит меня в лес. Я освобождаюсь от удушающей хватки, мы боремся. Повалив на землю, он бьёт меня ногами в грудь. Чудом мне удаётся вырваться.

Один из прохожих вызывает милицию. «Идите в отделение!» – после долгих гудков советует диспетчер.

«А сообщить постам на входах?»

Вешается трубка.

Отделение – на территории парка. За высоким забором – охранная будка, пара милицейских машин. Парень в штатском через прутья ограды объясняет, что отделение на стадии расформирования.

– А конная милиция? – вспоминаю я всадников в форме, от которых прячутся по кустам собачники.

– К нам не относится.

– Вызовете наряд?

Он удаляется. Вернувшись, пожимает плечами:

– Машин нет.

И отсылает в районное отделение.

– Ну, хоть охрану предупредите! Посты у метро, на железнодорожной станции…

Разводит руками.

В московских парках убийцы и насильники не редкость, несколько лет назад в Сокольниках, ради дешёвого мобильника, зверски зарезали 17-юю девушку. Но на лице милиционера написано «Отстань!» Двое ребят в форме, прогулочным шагом, всё же направились к месту происшествия.

– Никого, – возвращаются они, укоризненно улыбаясь.

А кого они рассчитывали там увидеть?! Душителя, пишущего чистосердечное признание?

Сокольническое отделение милиции за глухим забором. Автоматчики, собаки. Народ боится милиции, милиция – народа. Выходит опер, измождённый парень с синевой под глазами. У него очередь из обворованных, ограбленных, обведённых вокруг пальца. Предлагает прийти через пару часов.

– Вы не хотите пока наряд вызвать? Может, удастся задержать?

– У меня работы – во! – проводит ребром ладони по горлу.

В конце концов, у меня берут показания. Происшедшее классифицируют как грабёж. «Потому что унёс сумку». Объясняю, что меня едва не задушили, хотя сумку я отбросила в первое же мгновенье. Глас вопиющего в отделении! «А что же тогда покушение на убийство? Семь ножевых ран?» Пытаюсь быть ироничной. Но в ответ кивают! С точки зрения милиции, всё равно: будет ли преступление раскрыто или его не заметят. А чтобы не портить статистики, статус преступления изначально принижают.

– Что же вы одна в парке гуляете? – качает головой опер. – Вы оперативными сводками не располагаете, вот моя жена одна никуда не выходит!

– А почему не располагаю?

– Ну, доводить до населения влетит в копеечку!

– А рекламировать «Единую Россию»?

Смеётся. Хороший парень, понимающий. Поодиночке они вообще все славные, но вот Система…

Через несколько часов едем на место происшествия, ждём экспертов.

– Работы невпроворот, жена сутками не видит. А зарплата – 30000. За эти деньги я могу охранником или вышибалой.

– Значит, грядущих сокращений не боитесь?

– А куда сокращать, если и так не справляемся?

Раздаётся звонок: эксперты уже сделали снимки. «Где?!» – кричит опер. Оказалось, осмотрели первое попавшееся место. А какая разница? Возвращаемся в отделение. Мне показывают фотографии. Гастарбайтеры, женщины, бомжи… «Он славянин, хорошо одетый, холёный», – в который раз повторяю я. «У нас и такие есть». И мне показывают ещё сотню одноглазых, беззубых, с лицами, испещрёнными шрамами. И снова бумажная волокита: объяснения-пояснения.

На составление фоторобота отводится десяток минут, за компьютером – парнишка лет двадцати. Опытный физиогномист?

Выбираем глаза.

– Но здесь только женские.

– Всякие, – косится на часы. И продолжает показывать женские глаза.

Пытаюсь сосредоточиться:

– Не спешите, пожалуйста.

– Да-да, – щёлкает мышью парень – и опять мелькают носы и губы.

Фоторобот готов.

– Похож? – зевает он.

– Нет, не похож.

– Ну, хоть процентов на 70?

Понимаю, цифра нужна для отчёта. Ну, пусть на семьдесят, как оценить на сколько? В таких условиях и собственный портрет не составишь.

Прошу кое-что подправить.

– Уже сохранил! – кривит он губы, надеясь на мою компьютерную безграмотность. И фоторобот остаётся как есть. Зато бумаги заполняются со школярской скрупулёзностью.

– Вы хоть кого-нибудь поймали по такому фотороботу? – спрашиваю сопровождающего.

Он опускает глаза.

– У меня знакомый – одно лицо с душителем, только причёска другая. Привезти фото? Составили бы по нему портрет.

Отмахивается, как от чумы.

Едем в больницу засвидетельствовать побои. Осмотр врача – пара секунд. Не иначе, человек-рентген, глаз – шило! И опять бумаги, бумаги… Кажется, врача и милиционера можно поменять местами, какая разница, кому писать.

«В советские времена мы ночью в парке гуляли, – вздыхает медсестра. – А теперь и средь бела дня душат…»

Ничего, главное, чтобы не душили свободу!

Из окна доносится песня про Чикатило. На афише – фильм о серийном убийце. По телевизору – криминальные передачи. В газетах – интервью с маньяками, их генеалогия до четвёртого колена. Герои нашего времени! Сколько, вдохновившись их славой, взялись за нож?

День второй. Прихожу за справкой для восстановления паспорта. Дежурный не даёт:

– Была не моя смена, приходите через три дня.

– А это время, что – без документов?

«Уходи!» – читаю на раздражённом лице. А на стене под портретом премьера симпатическими чернилами: «Всегда говори “Нет!”» Отправляюсь по инстанциям, и, в конце концов, попадаю к следователю. «Что ни делается – к лучшему», – улыбается он. Чтобы вести расследование, меня обязаны были допросить ещё вчера!

И снова бумаги. Задуши меня, на гроб ушло бы меньше древесины!

Следователь приглашает коллег, хором убеждают, что избиение и попытка задушить – это грабёж. Железный аргумент: «Но ведь он унёс сумку!» Хорошо, что я её бросила. Иначе бы ему «шили» фривольную попытку знакомства. Хотя и тут все козыри были бы не у меня – это в Штатах, чуть что – сексуальное домогательство, а у нас – подумаешь, весёлые игрища на Ивана Купалу…

– Мы судим по результату.

А судить по результату милицию – схлопотать пятнадцать суток за «неуважение»!

Кто-то предлагает самой сходить в прокуратуру, требуя расследования.

– А что вы, собственно, хотите? – удивляется молодая следовательница.

– Чтобы этот человек никого не задушил.

Хихикает в кулак.

Милицейские сотрудники, как на подбор, молодые. От двадцати. Копеечная зарплата, рутинная работа, текучка кадров. «Здесь не задерживаются», – признаётся один. И с кого только пишутся герои ментовских саг? А в моём сериале продолжение следует: следствие замораживается – ждём указаний прокуратуры по какой статье его возбуждать.

А в двух шагах площадь трёх вокзалов, где можно купить наркотики, оружие и обкуренную малолетку. Здесь лица стражей порядка и его нарушителей едва ли отличаются. И у Преображенского рынка кипит «нелегальная» торговля: нищие старики приносят тряпьё и посуду. И раз в полчаса – «облава». Зачем нужна такая милиция? Гонять старух? «Доить» гастарбайтеров? Разгонять митинги? Неудивительно, что «ментов» боятся, как уголовников! Это раньше было: «Моя милиция меня бережёт!». Теперь: «Моя полиция меня стережёт!». И зачем это переименование? Чтобы привести в соответствие с «полицейским государством»? Эта организация – вещь в себе и существует сама для себя. Нет такой ситуации, при которой помогут полицейские милиционеры! Сегодня безопасно только на Рублёвке. Остальная Россия – это милиция, которая не охраняет, школы, в которых не учат, и больницы, в которых не лечат.

А в утешение – церковь.

В законе есть формулировка – умышленное бездействие. Не под неё ли подпадает наша власть? Но на власть уголовный кодекс не распространяется!

Может, поэтому у нас и популярна уголовная хроника, в которую может попасть каждый?