Барак моего детства

Стук-стук. По коридору. Тишина. И опять стук-стук. Мне 4 года и мне страшно. Я уже залез под диван и затаился. Это идет наш сосед по бараку — дядя Вася. Он одноногий инвалид, и я боюсь его. Если вылезти из-под дивана, открыть дверь, быстро, не оглядываясь на стук, пробежать по темному коридору и выскочить на крыльцо — ты окажешься под Ленинградом в Рыбацком.

1980 год.
Я живу у Бабули. На самом деле ее зовут Евдокия Кирилловна. Это моя двоюродная прабабушка, ей почти 80 лет, но мы все зовем ее Бабуля и это ее второе имя. Она очень старая. Из деревни.

У нее большие и мягкие руки.

Я люблю ее.

Мы часто гостим у нее в Рыбацком. Она живет в длинном деревянном доме, который взрослые почему-то называют бараком.

В нем пахнет чем-то старым, еще пахнет прогнившим деревом и деревенским туалетом.
Я обожаю к ней приезжать.

Крыльцо из серых досок и немного косое. Слева от него заколоченные досками выгребные ямы от туалета. Туалет сразу за крыльцом, слева. Прямо в доме. Две дырки в полу. Оттуда пахнет сыростью, землей и дерьмом.

Потом кладовка. Общая. Там хранятся велосипеды, наши и соседей. Они тоже старые. Еще стоят бочки с мореными яблоками.

Яблоки пахнут вкусно.

Пол в бараке покрашен противной рыжей краской, но, поскольку в длинном коридоре темно, ее не очень видно на широких досках.

Во всем доме пахнет деревней.

Комнат, или квартир, в бараке семь. Еще большая кухня. У каждого своя плита.

У Бабули на плите стоит темно-зеленая алюминиевая миска с остатками подсолнечного масла и гусиным перышком. Из-за этого перышка у нее получаются тонкие блины. Такие тонкие, что, кажется, просвечивают, как слюдяное оконце.

Я очень люблю бабулины блины. Могу их есть даже холодными.

Мне нравится смотреть, как она их готовит. Разогревает чугунную сковороду, потом мажет ее гусиным пером и наливает ложку жидкого теста. Потом медленно поворачивает сковороду и получается блин.

Я внимательно наблюдаю за Бабулей, но сам чутко прислушиваюсь. Стук-стук. Не идет ли дядя Вася?

Если слух меня не обманывает, я стремительно выбегаю из кухни, бегу направо, дергаю белую крашеную дверь. Захлопываю ее за собой и слушаю: стук-стук... стук-стук... сердце колотится, дядя Вася прошел мимо. Мне страшно и я жду Бабулю.

В комнате у нее очень интересно. Мне нравится все: и круглая железная печка, и ждановский рыжий шкаф, и желтый сервант. В нем много гипсовых фигурок — собачки, кошки. Есть даже белый медведь с непонятно когда отломанной лапой. Лапа бережно приклеена, и медведь как новый.

Бабуля приносит блины, и мы садимся кушать. Она говорит мало. Она вообще странная, ее надо звать за стол раза три.

— Не хочу, — отвечает она. Мама опять зовет. Только на третий, а то и четвертый раз Бабуля садится есть. Мы все знаем эту ее привычку и не реагируем на нее.

— Ты его не бойся, — внезапно говорит она. Он добрый. Ногу на Ленинградском фронте потерял. Шофером он был и под бомбежку на Ладоге попал. Хороший он мужик. Он с тобой, Костюша, маленьким играл и сидел, когда я просила. Ты не бойся его, Васю. Он добрый.

Я улыбаюсь с набитым ртом и смотрю на свою Бабулю. Она очень старая, родилась еще при царе. У нее очень большие и мягкие руки. Я люблю ее.

И слушаю — что там, в коридоре?
Стук-стук. Это идет дядя Вася.

просмотров: 2476



Комментарии пользователей

  • Не Зенит бы пестовали
    2

    д.Васю лечили бы в санаториях... гады....

    9 мая 2013 в 13:06 Ответить
  • И.К.
    2

    Счастье дяди Васи, что он не дожил до нынешних времен и того, как празднуется День Победы... Впечатление вчерашнего дня - единственный встреченный за день ветеран, при параде, ордена до самого низа кителя и одинокая гвоздичка в руке. И все это на фоне бредущих на пикники людей... которым все равно. Увы.

    10 мая 2013 в 19:49 Ответить
правила

Оставьте ваш комментарий

  Вход   Регистрация

Мне 36 лет. В графе должность пишу "сенатор". Хоть все и говорят, что сенаторов у нас нет и слово это заграничное и неправильное. До этого был просто юристом, правда, закончившим пресловутый питерский юрфак. Родился в Питере, который тогда был еще глубоким Ленинградом, а до перестройки было целых 11 лет. В 85-м году, когда умер Черненко и на вахту заступил Горбачев, я спросил у отца-милиционера: "Папа, а он тоже через два года умрет?" Тот посмотрел на меня и ответил: "Нет, сынок, этот молодой, еще поработает". 
Поработал он недолго. Через шесть лет, отдыхая в Судаке и наблюдая на море за маленькими пограничными корабликами, а по черно-белому телевизору на улице за московским балетом, я вспоминал этот разговор с отцом и думал о президенте, о том, как ему сейчас работается через 160 километров, в Форосе.
Потом время поскакало. И сейчас, набирая этот текст на айпеде для своего блога в МК, я вспоминаю своих друзей-журналистов с питерской Фонтанки и их слова: "Прекрати употреблять это слово-паразит "пресловутый", тем более что питерский юрфак уже не пресловутый, а самодостаточное определение политического явления, к которому ты невольно имеешь отношение".