Обед в Совете Федерации

Рассказ

Сенатор Буркин был мужчиной ещё советского времени и, видимо, не самым глупым из номенклатуры, если до сих пор сидел в сановном кресле. Муромова избегала встречаться с ним глазами – во взгляде его, весьма доброжелательном, всё же было нечто стеклянное. Потому Муромова якобы в смущении притупляла взор и смотрела на холеные сенаторские пальчики; весь он просвечивался, будто кукольный. Чуть поодаль сидел помощник – в пиджаке и галстуке; руки его подрагивали, когда он тасовал папки «Входящие» – «Исходящие».

Буркин рассказывал свой план спасения России. Муромова профессионально кивала, поощряя его к откровенности, диктофон был включен, и мысли её ушли далеко. Она думала о своей, зашедшей в тупик, жизни; и ей мнилось, что оттого и вся Москва, всё видимое ею пространство стало разрушаться. Сенатор говорил о НАТО, о ВТО, о Китае и геополитике, доверительно называя членов правительства «Мишка», «Валька», «Гришка», а Муромова с тоской вспоминала страшные обрубки деревьев на бульварах и обрубки ног и рук у молодых инвалидов, которые побирались в метро; растянутый через улицу транспарант с призывом «Съешь, сколько сможешь! Всего 8 долларов» и эти же слова, как заклинание, неслись из динамика ресторана, а рядом, в пешеходном переходе, стоял такой концентрированный запах мочи и бомжей, что Муромова старалась не вдыхать, когда ей нужно было здесь идти.

И вообще, с недавнего времени, куда бы она ни пошла, везде ей в глаза бросалась Москва униженная, с кричащими ужасом вывесками кинотеатров, с похотливой рекламой; она старалась притупить слух, чтобы укрыться от рева машин, сирен, сигнализации; обмануть обоняние, чтобы не чувствовать тошнотворного, сигаретно-пивного дыхания горожан – с ними она тряслась в автобусах, давилась в метро, толклась на рынках... Она переставала любить людей, которые всё больше превращались в эластичную массу, в пластилиновых человечков, послушных воле цивилизации – не думать, не чувствовать, не хотеть. Это был грех – так видеть жизнь, но она ничего не могла поделать с собой. Муромова с отвращением думала, что и в ней скоро появятся «пластилиновые части» – но ни воли, ни силы, чтоб изменить устоявшуюся жизнь, у неё не было.

Буркин, наконец, закончил. В нём была горбачевская беглость речи и с тех ещё времен, наверное, сохранился перестроечный демократизм, понимание «маленьких нужд маленького человека».

– Я вам отмечу пропуск с запасом времени, пообедаете у нас, – в стеклянных глазах сенатора замерцал живой огонек.

Муромова про себя хмыкнула, а вслух вежливо сказала, что у нее нынче много дел и ей надо спешить.

Но когда она, насколько могла любезно попрощалась с сенатором и вышла, унося с собой план спасения России (который теперь надо доводить до ума – расшифровывать, «причесывать», дописывать человеческими словами и от которого – она почему-то была уверена – не будет никакого толка), её охватила такая тоска, что она решила: да, пожалуй, надо «заесть» тяжелые впечатления сегодняшнего трудового дня.

Действительно, в просторной столовой стояла совсем другая «аура», как сказали бы модные телеведущие. Муромова подивилась приветливости хозяйки зала, которая улыбнулась ей без всякой фальши и ласково пригласила к одной из стоек; поражала вежливость поваров, с полуслова угадывающих желания посетителей; а главное чудо – это очередь, двигающаяся быстро и легко, оперирующая диковинными названиями блюд.

Во всем поведении «здешних» чувствовались свобода, великодушие, щепетильная вежливость людей из другого «круга», общества. А между тем, эта столовая была для челяди – помощников, «слуг», аппаратчиков, пришлых, вроде Муромовой. О том, какова сенаторская столовая, где сновали проворные, ладные официантки, можно было лишь догадываться, но и здесь Муромова увидела отголоски коммунистического рая – в центре зала стояло несколько огромных чаш, почти тазиков, наполненных овощными салатами, которые обедающие брали совершенно бесплатно. И челядь важно подходила, раздумчиво накладывала экологически чистый продукт, полезную пищу с тщательно сбереженными витаминами, и всё это огромное – двухсот или трехсотголовое чудовище ело, жевало, улыбалось, кивало знакомым, желало приятного аппетита...

И вдруг Муромова вспомнила свою первую поездку, первую в жизни командировку в Ивановскую область, где уже три дня держали голодовку местные учителя. Это было в 1995-м году, осенью, в октябре, – услужливо подсказала память; она вспомнила, как ехала на попутном газике по расхлябанной грязной дороге; как кропил дождь, и как у каждого деревенского дома она видела поленницу березовых дров; они ещё не успели потемнеть, и её пронзительно поразила белизна и этих дров, и берез за околицами безвестных, намокших под осенним ненастьем деревень; и ещё она вспомнила детский утренник в сельском клубе, где ребятишки, в сбереженной от старших братьев и сестер парадной форме советских времен читали стихи о величии России; увидела желтого цыплёнка на подоконнике в «живом уголке» одной из голодающих школ; цыплёнок, трогательно-пушистый, неспешно ходил и склевывал пшено... А жалко принаряженные к её приезду учительницы делились с Муромовой рецептами выживания – одна, например, рассказывала, что всё мучное она печет на воде и получается очень даже неплохо... Она вспомнила серьёзные, хмурые лица старшеклассников, и директора школы, бывшего комсомольского работника, который горячо объяснял ей:

– Понимаете, я не могу голодать, я – один мужчина в школе, я – директор, я за всё отвечаю: за учеников, за учителей, за здание... Но вы не думайте, я их не осуждаю, наоборот, поддерживаю. У нас и минеральная вода есть, и «скорая» готова приехать...

А потом снова была дорога, грязь, печальные березы по обочинам; какие они были красивые в своей печали, словно жалующиеся, что никуда они отсюда не уйдут, не денутся, и участь их решенная – рано или поздно – на дрова...

Муромова смотрела на деловую челядь, важно шагающую с подносами к месту комфортного насыщения. Смотрела и думала: насколько счастливее она была тогда, на расхлябанной дороге, где навстречу их газику баба гнала хворостиной пьяного, черноусого мужика, а тот, с неимоверным трудом выдергивал из грязи резиновые, похожие на бутылки, сапоги. В просвете расстегнутой фуфайки у мужика мелькнула десантная тельняшка... И ей вдруг показалось, что не только она, но и голодающие учителя, и баба с хворостиной, и трудно выходящий на светлую дорогу мужик в тельняшке, и цыпленок, и берёзы, и всё-всё – тоже были, может быть, не понимая этого, по-настоящему счастливы тогда! Но в чём было это счастье? Почему его нет здесь, среди щедрых тазиков с едой, и никогда не будет? Неужели люди, которые здесь едят и пьют, рождают слова, бумаги и «планы спасения России», совсем этого не понимают, не чувствуют?!

...Муромова тихо плакала, слёзы её капали в остывающий суп и растворялись в нём без следа.

2003

просмотров: 37024



Комментарии пользователей

  • Елизавета
    6

    спасибо- ОТЛИЧНО!

    18 сентября 2017 в 05:02 Ответить
  • Валентина
    6

    класс!

    18 сентября 2017 в 10:48 Ответить
  • Сергей
    2

    Мне сейчас 62 , да..., но как сейчас, я помню декабрь 1961 года батя ведет меня на новогоднюю елку в клуб с, Старая Криуша, это самый юг Воронежской области. Идет дождь, холодный и жесткий. На площади с бумажных игрушек на елке стекают красные, желтые капли, на некрашенном заборе прикноплен плакат-афиша на крафтовой бумаге красной гуашью "Для Вас поет Людмила Зыкина" , буквы тоже плачут. Но вечером в клубе яркий свет, два гармониста и издалека долга течет река Волга!! Ни о глобальном потеплении (декабрь дождь) ни о перестройках никто не истерил, так же как и о санкциях (поправка Веника). Жили, работали, растили детей! "Кто сказал, что мы плохо жили ! АТАС!" Все сейчас хорошо, а завтра будет еще лучше! Лишь немного жаль , что мне уже даже не "тридцать лет"

    18 сентября 2017 в 13:28 Ответить
  • Прохожий
    1

    СергейМне сейчас 62 , да..., но как сейчас, я помню декабрь 1961 года батя ведет меня на новогоднюю елку в клуб с, Старая Криуша, это самый юг Воронежской области. Идет дождь, холодный и жесткий. На площади с бумажных игрушек на елке стекают красные, желтые капли, на некрашенном заборе прикноплен плакат-афиша на крафтовой бумаге красной гуашью "Для Вас поет Людмила Зыкина" , буквы тоже плачут. Но вечером в клубе яркий свет, два гармониста и издалека долга течет река Волга!! Ни о глобальном потеплении (декабрь дождь) ни о перестройках никто не истерил, так же как и о санкциях (поправка Веника). Жили, работали, растили детей! "Кто сказал, что мы плохо жили ! АТАС!" Все сейчас хорошо, а завтра будет еще лучше! Лишь немного жаль , что мне уже даже не "тридцать лет"

    Камрад, к чему эта лирика? Расшифруй, Серёга.

    18 сентября 2017 в 16:27 Ответить
  • Николай
    -6

    Бред злопыхательской души.....

    19 сентября 2017 в 09:40 Ответить
  • Сергей
    1

    Прохожий
    СергейМне сейчас 62 , да..., но как сейчас, я помню декабрь 1961 года батя ведет меня на новогоднюю елку в клуб с, Старая Криуша, это самый юг Воронежской области. Идет дождь, холодный и жесткий. На площади с бумажных игрушек на елке стекают красные, желтые капли, на некрашенном заборе прикноплен плакат-афиша на крафтовой бумаге красной гуашью "Для Вас поет Людмила Зыкина" , буквы тоже плачут. Но вечером в клубе яркий свет, два гармониста и издалека долга течет река Волга!! Ни о глобальном потеплении (декабрь дождь) ни о перестройках никто не истерил, так же как и о санкциях (поправка Веника). Жили, работали, растили детей! "Кто сказал, что мы плохо жили ! АТАС!" Все сейчас хорошо, а завтра будет еще лучше! Лишь немного жаль , что мне уже даже не "тридцать лет"

    Камрад, к чему эта лирика? Расшифруй, Серёга.

    Да так , накатило просто.

    14 октября 2017 в 00:02 Ответить
правила

Оставьте ваш комментарий

  Вход