Герман поставил себя на место

Как за Филиппенко зэк играл, а Миронова в говно макали

31 октября 2011 в 18:04, просмотров: 4411

Вышла книга Антона Долина “Герман. Интервью. Эссе. Сценарий”. Разговор начинается с детства Алексея Юрьевича в семье крупного советского писателя и заканчивается фильмом “Хроника арканарской резни” по книге Стругацких “Трудно быть богом”, работа над которым растянулась почти на десять лет. И из всего прочитанного вырисовывается не столько портрет уникального художника, сколько страны, которая его все эти годы окружала.

Герман поставил себя на место
фото: Геннадий Авраменко
На съемках фильма “Хроника арканарской резни”.

Алексей Герман считается одним из самых сложных режиссеров. «Проверка на дорогах», «Двадцать дней без войны», «Мой друг Иван Лапшин», «Хрусталев, машину!» прославились не только благодаря исключительной правде в каждом кадре и высочайшему мастерству творческой группы, но и благодаря усиливающемуся с каждым новым фильмом ощущению иррациональности навалившегося на тебя с экрана потока образов.

Всю эту сложность Антон Долин пытается не столько объяснить, сколько описать, выбирая самую адекватную альтернативу киноязыку Германа — картины Босха и Брейгеля-старшего.

Но слова самого героя книги ясные, простые и без лишних сантиментов. Читаешь — и понимаешь: ну да, так все и было. А как иначе?

Вот, например, история кадра в фильме «Мой друг Иван Лапшин», где Андрей Миронов играет человека, получившего только что ножом в живот. Герман понимает, что просто грим здесь не поможет:

«Я тогда показываю ему дорожку между бараками, где мы снимали эту сцену: она состоит из смеси говна шведского, говна Петра Первого, говна Нарышкина, говна лакеев Екатерины, немножко пыли... А там еще рядом огороды клубничные, тоже сделанные из говна. „Так вот, мы сейчас эту дорожку польем, и ты ткнешься туда лицом. Высохнет — будет то, что надо“. Долго вели с ним переговоры. Наконец, проклиная все, ложится, сует лицо в говно, потом поднимает. С него текут сопли. Я говорю: „Пошевели еще, пошевели“. Поднимаю глаза на второго оператора Толю Родионова, а тот руками делает крест: все, свет кончился! И все убегают, сначала сунув мне воду, мыльницу и полотенце. Миронов поднимает голову и сразу все понимает: „Сволочи! Какие сволочи!..“ Ну что, макался и второй раз. Здорово получилось».

“Мой друг Иван Лапшин”.

Актерам статусом поменьше доставалось еще больше. Когда Филиппенко, также игравшему в «Лапшине» одну из ролей, в родном театре имени Вахтангова не отпустили в Астрахань на съемки, ему тут же нашли дублера — из местных зэков. Зэку поначалу идея сняться в кино не понравилась, и он выражал свое недовольство крепким матом. Уговаривали зэка привычным для него способом — побоями в кустах. Раз избили. Два. Герман стоит рядом, приговаривает: «Тебя будут бить каждый раз, когда будешь на меня повышать голос. Думаю, тебя могут убить. Ты у меня будешь артистом».

Или про Андрея Болтнева, для которого роль Лапшина так и осталась самым заметным появлением на экране. Герман очень гордился, что отстоял именно его на эту роль, оставив не у дел нескольких народных артистов, утвержденных худсоветом. Все дело в редком лице Болтнева, полностью отвечавшего творческому замыслу режиссера. И вот Герман вспоминает прощание с актером, ушедшим из жизни в 1995 году в возрасте 49 лет:

«Я стоял у гроба и видел лицо человека из Красной книги. Человека, который был расстрелян в 1937 году. Первый раз в жизни я понял, что попал точно. Что добился того, чего хотел».

Ни слова соболезнования. Да и об ушедшем актере, по большому счету, ни слова. Только похвала себе как режиссеру. Заметил, добился, впервые в жизни попал точно.

Читаешь это и понимаешь: ужас.

Смотришь на экран — превосходно.

Снова в книгу — кошмар.

Опять на экран — гениально.

Сила Германа как раз в этой его бескомпромиссности. Ведя долгий рассказ о собственной жизни, Алексей Юрьевич успевает недобрым словом помянуть практически всех коллег по цеху. А многим из них он успел высказать все, что о них думает, в лицо. Вот, например, как он отвечает Сергею Герасимову на претензии в недостоверности своих фильмов: «Сергей Аполлинариевич, это вы были любимец Сталина, весь в орденах. Жили так, как не жил никто, и для вас были широкие улицы в Ленинграде. А я снимал в Астрахани. Для вас народ не значил ничего, а значили указания. Я снял кино о том, как жила страна, а не о том, как жили вы».

“Двадцать дней без войны”.

Но зато не скупится на похвалу тем людям, которые, по его мнению, этого действительно заслуживают. В первую очередь это отец, Юрий Герман, — товарищ Сталина и крупный советский писатель. Его первый учитель — Георгий Товстоногов. Главный соавтор и спутник по жизни — жена Светлана Кармалита. Константин Симонов, по книге которого он сделал картину «Двадцать дней без войны» и который позже во всем Герману помогал, как помогал многим-многим людям. Про его трагическую смерть Герман написал просто: «Смерть Симонова — результат нормальной врачебной ошибки. „Врачи анкетные, полы паркетные“, как сказал другой поэт». Видимо, с тех пор в России мало что поменялось.

Книга начинается с вопроса, который Герман задает себе сам: «А я счастливый человек?» А заканчивается размышлением о полном творческом одиночестве (сегодня ему совершенно не хочется снимать кино) и признанием:

«А к себе как к художнику я отношусь достаточно иронически. Мне достаточно посмотреть кусок „Андрея Рублева“ Тарковского или кусок „Рима“ Феллини, чтобы поставить себя на место».



Партнеры