Московские зарисовки

Возле памятника Шаляпину, впритык к нему, стихийно сложился мемориал безвременно умершего Майкла Джексона

3 февраля 2012 в 16:23, просмотров: 2752
Московские зарисовки
Рисунок Алексея Меринова

Памятники

Два памятника сморят через Садовое кольцо друг на друга. Федор Шаляпин, слегка развалясь, взирает на недавно возникшего (возле дома, где жил Сергей Михалков) Иосифа Бродского. Бродский возвел глаза к небу, но косится на старожила Шаляпина.

Символично, конечно, что монумент Бродскому возник, сам того не ведая, возле дома, где жил и творил (или не творил?) автор гимна; этим гостеприимством создатель «Дяди Степы», возможно, положил начало многообещающей традиции: более мудрый уступает дорогу и передает пальму первенства более значимому...

Вот бы почин прижился, и люди в завещаниях начали указывать: «прошу после моей смерти установить на моей могиле памятник замечательному философу Сенеке». Или: «мореплавателю Колумбу». Или: «сказочнику Андерсену».

Но до такого альтруизма вряд ли доживем.

Однако я — о другом. О цветах, которые приносят к вышеназванным изваяниям почитатели.

Возле памятника Шаляпину, впритык к нему, стихийно сложился мемориал безвременно умершего Майкла Джексона: создан стенд с его фотоснимками, поклонники спреями и мелками пишут эпитафии певцу. И цветы они приносят, выходит, не Федору Ивановичу, а Майклу... как его по батюшке? Прискорбно такое созерцать русскому великому артисту...

Но после случившейся собственной смерти ни с кем уже не поспоришь. Новое время берет свое. Новое время — новые песни.

Не менее диссонансна и ситуация с возложением цветов к монументу нобелевскому лауреату Бродскому. Для тех, кто не видел памятника, сообщу: он представляет собой фигуру Поэта — на переднем плане, Поэт имеет лицо и галстук и, как я уже упомянул, смотрит в небо, на заднем плане — две безликие группы граждан, по-видимому, символизирующие массу, толпу, глухую к Искусству. И потому в небо не смотрящую. У Поэта лицо с явно обозначенными и четко вылепленными чертами, у прочих персонажей черт нет, лица-маски, как у магазинных манекенов, да нет, манекены даже более «очеловечены»... Как у морских обкатанных булыжников!

Возможно, кто-то в знак протеста против деления людей на одухотворенных и неодухотворенных стал возлагать цветы именно к подножию безликих силуэтов, противопоставленных скульптурному Поэту. В этом протестном возложении цветов к ногам массы, толпы есть, мне кажется, своя правда и своя логика: не все из тех, кто рожден не поэтами и не интеллектуалами, заслуживают пренебрежения обезличиванием...

Ведерко

У памятников — своя жизнь. А у людей — своя, не памятниковая. На одной из приарбатских улочек появился строительный вагончик. Под эту каптерку или, как ее еще называют, бытовку — пригнанную для удобства работающих на близлежащем реставрируемом объекте мастеров (здесь они переодеваются, хранят вещи, умываются) — поставили ведерко. Из него по мере наполнения течет отвратительная жижа... Кто-то, какой-то дежурный, вероятно, должен был выплескивать ее в водосточную решетку... Но кому охота тащить грязное ведро через улицу, выливать, возвращать на место? Поэтому несколько месяцев оно стоит переполненное, через края переливает и расползается по асфальту антисанитария. Прохожие, следуя мимо, словно не замечают этого. В самом деле не замечают?

Кстати, только ли умываются в бытовке строители? Может, справляют еще и мелкие нужды?

Одним словом, обычная, никуда не девающаяся мерзость, гармонично уживающаяся с респектом...

В троллейбусе

Поначалу дочь и отец показались мне благополучной парой. У нее в руках были новогодние подарки, такие раздают на праздничных елках.

— Ну, и какая елка понравилась тебе больше? — интересовался отец, подтверждая мою догадку.

— Первая, — отвечала она. — На второй Дед Мороз был гнусавый.

— Ты хорошо ему о себе рассказала. Как учишься, какие отметки...

Они заняли сиденье у меня за спиной, невольно я слушал.

Отец говорил:

— Деды Морозы стали плохо работать. Должны поставлять холод, а смотри, какая слякоть.

— У вас в центре интересно, — восхищалась девочка, — столько магазинов, машин... Люди празднично одеты. У нас в районе один магазин. И никакой световой рекламы...

— Здесь пробок больше, — словно бы оправдывался отец.

— Ты машину возле дома оставляешь?

— Когда как. Иногда возле дома, иногда в гараже...

За окном мелькнула реклама фильма «Иван Царевич и Серый Волк», и девочка задала вопрос:

— Если бы позволили выбрать, ты бы на какой мультик пошел: об Иване Царевиче или об Илье Муромце и Тугарине-Змее?

Отец проявил осведомленность:

— О Муромце.

— И я тоже, — обрадовалась сходству их вкусов дочь. И натянуто произнесла: — Скоро будет твой дом... Зайдем к тебе?

— Тебе надо быть у мамы не позже восьми, — туманно ответил он и сменил тему. — Знаешь, куда отправимся через неделю? В зоопарк.

— Мы там были...

Он вздохнул. Чувствовалось, ему хочется добавить что-то хорошее, ласковое, но он молчал. Девочка почувствовала его настроение. И поспешила его развеселить:

— Знаешь, металлическая коробочка с подарком холодная... Угадай: почему?

Он не смог, и она любяще захихикала:

— Ее Дед Мороз в руках держал! Все-таки холод от него идет...

Он принужденно засмеялся. А дочь сочла нужным развить удачную шутку:

— Есть шансы, Деды Морозы скоро станут справляться со своими обязанностями, и зимы опять будут неслякотными.

Она была не по годам сообразительна и дипломатична. Возможно, это объяснялось тем, что с самых ранних лет вдоволь напробовалась неблагополучия.

Кафетерий

За столик к двум бездумно щебечущим юным очаровашкам лихо подсаживается симпатичный молодой человек.

— Вам заяц нужен?

Извлекает из-за пазухи и предъявляет игрушечного, из бахромистой фольги, очень привлекательного зайца.

Девушки в мгновение ока оценивают и зайца, и его владельца, и одна за двоих отвечает:

— Мы замужем.

Более лаконичного и емкого посыла не изобрести. Парень что-то бормочет и ретируется, нечетко выцедив на прощание:

— Значит, не нужен заяц?

Его наскок не удался, а щедрости совершить широкий жест — подарить зайца — не хватило. Девчонки раскусили и оценили ухажера точно. Услышать их уже не может, а они полны насмешливости:

— Пусть валит... И денег сэкономит...

Ни у той ни у другой обручальных колец на пальчиках нет.

За соседним столиком расположились отец и сын, чем-то напоминающие Папу Карло и Буратино. Мальчик не длиннонос, и на подносе перед ними не луковица, а пакетик жареного картофеля, но одеты оба бедновато: грубые куртки, заношенные шарфы... Седой отец сквозь толстые стекла очков с умилением смотрит, как обмакивает в соус поджаристые картофельные палочки сын, а сам не притрагивается к еде. Похоже, он давно обещал устроить мальчугану праздник и теперь счастлив, что запланированное осуществилось. Мальчику неловко есть одному, то и дело он приглашает папу разделить трапезу. Отец производит руками отрицательные, отказывающиеся жесты. Картофель съеден. И мальчик рвет пакетик из-под него пополам. Папа на память получает картинку. В этой сердечной заботе друг о друге столько радости, столько взаимной любви, участия, товарищества, что кажется: никакая сила никогда не нарушит трогательной простоты взаимных чувств, не разлучит этих двоих.

Пуговица

Одни еле сводят концы с концами, другие не знают, куда девать деньги.

На дубленке оторвалась пуговица. Оказалось, приобрести пуговицу в Москве — неразрешимая проблема. В магазинах их вовсе нет (не то что раньше, когда пуговичная индустрия была на подъеме), а на Трехгорке выбор ограничен.

Путем долгих расспросов удалось выяснить: есть ателье, где в наличии большой их ассортимент, там же производят мелкий ремонт меховых изделий.

Приемщица, однако, встретила неприветливо:

— Такую одежду не принимаем. Такую давно не носят.

— К вам не носят?

— Вообще не носят!

— Мне бы пуговку пришить...

— Пуговицы итальянские... По 30, 40 и 50 евро за штуку...

Не тащиться же назад... Осмотрел товар — в основном дамские, блестящие, иные с инкрустацией.

— Можете целиком платиновую или золотую заказать, — посоветовала приемщица.

— И платиновые в ходу? — принял к сведению я.

— Конечно, к собольим-то шубам... Очередь, записываются уже на следующий сезон...

Я нашел подходящую. Достал деньги из кошелька.

— Сдачи нет, — отрезала приемщица.

— В ателье нет денег?

Она снисходительно усмехнулась:

— В ателье, конечно, есть. Сколько угодно. Но только пятитысячные купюры. Другими наш контингент не расплачивается.

Изрекала каждую фразу с гордостью и надменно. Говорила так, будто это в ее личном загашнике лежали сплошь пятихатки, будто это она сама носила собольи шубы и застегивала их платиново-бриллиантовыми колье... Обычная (хорошо выглядящая) приемщица, каких много — в химчистках и обувных мастерских. Но причастность к чужому богатству делала ее значительной фигурой в собственных глазах.

Я спросил:

— Какая здесь ближе остановка: автобусная или лучше идти к метро?

Она ответила:

— Я не в курсе. К нам клиенты пешком не ходят. Приезжают на «Мерседесах» и «БМВ».

Видимо, о «Бентли» она еще не научилась отзываться столь же свободно и подобострастно.




Партнеры