Живой романтик

Глеб Шульпяков: «Адресую свои письма попугаю»

6 апреля 2012 в 15:45, просмотров: 3959

Лауреат молодежного «Триумфа» 1999 года Глеб Шульпяков только что выпустил третью книгу стихотворений и изящный томик путевых очерков — своеобразный репортаж поэта, изучающего мир. Путешественник он заядлый, а наблюдатель пронзительный. Где он только не бывал! Иран, Камбоджа, Сирия. Горный Алтай, Белое море. Турцию знает, можно сказать, как свои пять пальцев.

Живой романтик
Глеб Шульпяков

Хиппи любил рокеров

Он всех удивил, когда написал роман «Книга Синана» о турецком архитекторе. Поэт — и роман, да еще об Османском архитекторе! Переведенный на турецкий, роман имел успех и там. Автор даже отхватил турецкую премию. Но и по Москве Глеб Шульпяков предпочитает ходить пешком. И не потому, что не водит машину. Просто увлеченным людям опасно ездить по безумным столичным дорогам.

Есть еще одна причина для встречи с поэтом: 25 лет тому назад он опубликовал в «МК» свой первый опус.

— Что же вас, Глеб, в ту пору волновало?

— Мои родители, как и все московские интеллигенты, выписывали газету «Московский комсомолец». Было такое время, да. И вот я, девятиклассник, ее внимательно читал, эту газету — поскольку она считалась самой передовой. Читал — и мечтал о журфаке. Для поступления же были необходимы публикации.

С Орханом Памуком на фоне вскоре разрушенных кварталов Замоскворечья.
— Кого же вы решили воспеть?

— Я поступил в духе «МК» — написал о конфликте районного ДК с местным рок-клубом. Конечно, я был на стороне рокеров. Принес в «МК», и меня — раз! — напечатали. В школе, в учительской начался скандал. Меня — к директору. Как же я, советский школьник, комсомолец и так далее — и стал на сторону хиппи-волосатых? Но я и сам в ту пору был хиппи-волосатый, так что...

— А на журфаке что вас больше всего увлекало?

— Лекции по античной литературе Балдицына. Лекции Бабаева — по русской. Ванниковой — по зарубежной. Но лучше всего я чувствовал себя в нашей Горьковской библиотеке МГУ. Там можно было запросто взять дореволюционную книгу и даже то, что было недавно под запретом. И вот первое откровение: заказал томик Василия Розанова, открываю и вижу: на титульном листе автограф автора — его дар Императорскому университету. Это важные вещи, когда тебе 20 лет. Они дают почувствовать время, его связь хотя бы на уровне литературы, культуры. На уровне книги.

— И, наверно, после чтения хотелось соответствовать подобному уровню мышления?

— Я бы сказал, что подобные книги лишали тебя покоя. Заставляли думать не только о том, что в них написано.

Поддерживаем Грузию! В грузинской майке на антигрузинском митинге. Москва, август 2008.
 

Полюбил Турцию и Америку

— От многих слышала, что у вас отличный английский язык. Кому вы обязаны?

— Огромная благодарность моим родителям. Они «сдали» меня частному учителю, как я ни сопротивлялся. Он был синхронист, английский — свободно, разговорный, любой. Он учил меня именно говорить. Когда узнал, что я увлекаюсь рок-музыкой, стал разбирать со мной тексты моих кумиров. Я их знал наизусть по звуку, но не понимал, о чем они. А он объяснил мне, что это значит. В чем там смысл. Такая чепуха, между прочим — о чем они все пели.

— Сколько раз уже побывали в Америке?

— Да я не считал. Ну, пару раз в год бываю.

— А в какой среде преимущественно?

— По писательской программе в 99-м году в разных городах мы общались с американскими писателями, поэтами. Нас вроде как знакомили с их образом жизни, они читали свои стихи, мы свои. Сейчас чаще бываю среди русских поэтов, уехавших в эмиграцию. Кому еще там нужна русская поэзия? Она и здесь не нужна, а в Америке тем более. К тому же в Америке живет мой брат.

— Огромная удача — там перевели и напечатали вашу книгу стихов.

— В 99-м году в Айвове я встретил американца-переводчика. Крис Маттисон заинтересовался моими стихами. Он русист, переводил Венедикта Ерофеева и Пригова. Такая странная компания подобралась у меня, да. Литературный русский знает прекрасно. Но поэтическая действительность иносказательна, в ней полно двойных, тройных смыслов, которые может полностью понять только тот, кто живет здесь. И вот я объяснял ему, что все эти слова в данной ситуации значат. Жаль, что наша переписка не сохранилась, это были забавные комментарии.

— Вам нравится, как на английском звучат ваши стихи?

— В английском трудно сохранить нашу звучность и стремительность, невозможны прямые рифмы. Хорошо, что Маттисону удалось передать ритм, вибрацию — то есть известную приподнятость русского стиха. Это состояние невозможно выразить верлибром.

На минарете мечети Синана в г. Эдирне.

— Американцы дают авторские экземпляры?

— Бандероль — 20 экземпляров. Раздариваю.

— Сколько стоит ваша английская книжка стихов?

— 16 долларов.

Стихи не для кабаре

— Глеб, какие новости в вашем современном поэтическом цехе? Часто критики и рецензенты хвалят и даже способствуют награждению воспетых ими поэтов. Продегустируешь стихи награжденных, и становится скучно. Ни звука, ни яркого образа и уж, конечно, интересной мысли.

— Беда только в том, что у нас поэзией называют все, записанное в столбик. В то время как поэзия ставит перед собой вполне конкретную цель — постижение того непостижимого, что организует жизнь человека — и того, что его окружает. Кто все это придумал? Зачем? И что делать? Вот вопросы, достойные поэзии. Все остальное — эстрада.

— Но на эти вопросы точнее ответят философы!

— Поэзия и есть форма философии. Ну, или светской молитвы. Это особый способ выяснения отношений между тобой и миром. В глобальном смысле, а не в столкновении с сегодняшней политической ситуацией. Стихи Данте по-прежнему задевают именно поэтому. Ведь внутреннее состояние человека не зависит от того, какой тиран сидит на троне. Или в Кремле. Или в Ватикане. Не должно зависеть. Поэзия может постичь эти состояния или хотя бы приблизиться к таким сложным тонкостям. А публика больше слышит стихи именно на злобу дня. Они больше на слуху. Вот, у Гриши Заславского в его «Политическом кабаре» я недавно слышал стихи про Болотную площадь. Весело, остроумно. Но это не поэзия, это рифмованный комментарий к сегодняшнему дню.

— Кому из поэтов вы симпатизируете?

— Это прежде всего поэты моего поколения. Потому их стихи близки мне и по форме, и по мысли. Это Дмитрий Тонконогов, Евгений Абдуллаев, Максим Амелин, Олег Дозморов. Алексей Дьячков из Тулы. Киевлянин Саша Кабанов. Или вот появилось интересное новое имя. Мы напечатали в «Новой Юности» стихи юной поэтессы из Уфы Марианны Плотниковой. В это же время мы как раз учредили премию за поэтический дебют в «Новой Юности». И Марианна стала ее обладателем.

— Но у вас ведь нет премиальных денег!

— Деньги кончаются, а мы вместе с клубом «Классики XXI века» издадим ее книжку. Биографию-то делают не деньги, а книги.

— Свою третью книгу стихотворений вы издали под эпистолярным кодом: «Письма Якубу». Кто он? Явно существо чужого климата.

— Тут дело вот в чем. Любой поэт живет в вакууме, это побочный эффект его жизнедеятельности, я бы сказал. Его жизни в стихах. И время от времени ему нужен адресат. Тот, кому ты эти стихи пишешь. Умозрительный, отвлеченный. Или конкретный — не важно. Но нужен.

— А почему бы мысленно не поговорить с близким по настроению и по духу философом?

— Потому что философ может ответить. А мой Якуб — не философ. Это старый немой попугай, давний обитатель одной древней гостиницы в Стамбуле. Кстати, впервые я приехал в Стамбул на премиальные деньги «Триумфа» в 2000-м. Мне хотелось посмотреть интерьеры начала ХХ века, а они там сохранились: в гостинице «Лондра» — на турецком «Лондон». Здесь, кстати, бывали многие знаменитости, например, Хемингуэй. Но важно другое. Что десять лет спустя, в прошлом году, я снова оказался в Стамбуле, и турецкий издатель моей «Книги Синана» привел меня в «Лондру».

— Хотели почувствовать явление старинных привидений?

С сыном Петей.

— Но прежде я услышал — кто-то подает голос. А это Якуб! Сидит в той же клетке, на том же подоконнике. За десять лет слегка облез. Я спросил у портье, сколько же ему лет. Тот не знал и позвал с улицы старика — чистильщика обуви. И пожилой человек сказал: «Я чищу здесь обувь с детских лет и с детских лет его помню».

— Но и вы, Глеб, за эти десять лет круто изменили свою биографию. У вас семья. Жена Катя родила наследника Петю. А папа стал автором нескольких книг.

— Да, наверное я изменился. В чем-то. Но главное — ощущать в себе эту протяженность, время. Что оно живет не только снаружи, но и внутри.

Я, читатель новой книги Глеба, чувствую настойчивое желание поэта наблюдать за собой изнутри, соотнося себя с чем-то неосознанным: «моя стена молчит внутри.../ я слышу только скрип камней: / прижмись ко мне еще плотней, — / кирпич бормочет кирпичу — / стена молчит, и я молчу».

— Глеб, эти стихи написаны в «Лондре»?

— Стихотворение, давшее название книге («Письмо Якубу») написалось после возвращения. Формулировать по горячим следам все-таки невозможно. Надо всегда уезжать с места преступления. Кстати, в тот приезд в Турцию я побывал в Каппадокии. Эта земля древнехристианская и в то же время святая для мусульман. Мы приехали туда в день Пасхи — тоже совпадение. Мне казалось, это же замечательно, что одна земля могла приютить две религии, объединить их собой. И я фантазировал: когда-нибудь и человечество сможет совместить главные мировые религии: мусульманство и христианство, иудаизм, буддизм.

— Как в Турции относятся к русским, хотя бы к тем, кто о них пишет книги?

— Вот смотрите: приехал я на конференцию переводчиков в город Кайсери — это в центре Турции. На банкетах и приемах, когда меня представляли, говорили: «Это автор «Книги Синана». И те, кто интересовался архитектурой или просто слышал о замечательном турецком архитекторе, — оказывается, читали мою книгу. Увидев русского автора, они подходили ко мне и удивлялись моей легкой комплекции. В их представлении, человек, пишущий книги, должен быть внешне солидным: усы, большое пузо и т.д. А перед ними какой-то «мальчишка».

— Ваш первый роман — ваша крупная творческая удача. На каком языке вы там общались?

— На английском, но чаще с переводчиком. Образованные люди в Турции знают английский.

Рядом с сыном

— В Турции хорошо, а дома еще лучше. Летом мне довелось наблюдать, с каким увлечением и азартом вы играли в футбол с вашим сыном Петей и с детьми гостей. Действительно, такие штуки вы выделывали на траве — просто мальчишка!

— Да, летом хорошо с ним повозиться. Он вечно что-то строит. Спрашиваю: «Кем ты хочешь стать?» Отвечает громко и четко: «Строителем».

— Он еще у вас и рисует. И, может быть, уже ваш портрет нарисовал?

— Однажды, когда я опаздывал, жена объяснила, что папа выступает — то есть на сцене с микрофоном. А для него это святое — сцена, микрофон. И он тут же начал изображать папу с микрофоном. Это все от «Бременских музыкантов», думаю.

— Сын полон энергии, когда он на лужке в саду. А зимой какие у вас игры?

— Ходим с ним в мой спортклуб. Пытаюсь приучить плавать. У нас прекрасный тренер Рафаил — человек из пантеона моего ребенка. В нашем доме, кроме меня, мужчин-то нет. А теперь есть тренер. Правда, Петька дико злится на своего бога, на Рафаила. Он же заставляет его работать, то есть учит плавать. А ребенок привык, что всё на блюдечке.

Жена Катя с сыном Петей.

Изба в деревне

— Вы, рафинированный москвич, написали отважный очерк «Моя счастливая деревня». Вот образовали! Где же такая отыскалась?

— Свою избу я купил в Тверской губернии. Пейзаж у нас там неказистый, тверской. Речки нет. Даже не деревня, а хутор, семь домов, которые зимой снегом просто заносит. Зато есть пруды — тут была усадьба, где родился и вырос художник Явленский. Вот там мы и купаемся. Жена моя приезжала один раз. Влюбилась, сказала «Это сказка!», но больше пока что-то не рвется. Надеюсь, это волшебство ей еще откроется.

— Замечаю, Глеб, в деревенской тишине, в мистически прекрасном и никому не нужном пейзаже вы себя чувствуете путешественником во времени. Ваши размышления перекликаются с умозаключениями философа Федорова о главной потере — прошлого.

— Ну, сегодня нам открылись и другие потери. Философ же не мог предвидеть масштаба, охвата — например, генетической катастрофы советских лет. Или послесоветского смешения народов. Тут есть о чем поразмыслить.

— Ваши деревенские соседи, их жизнь — это тревожные иллюстрации угасающего сельского бытия.

— Да, таков мой сосед Лёха. Работал в Волочке на заводе, пока тот не закрылся. Когда пропил все, что имел в городе, перебрался к матери на ПМЖ («пока мать жива»). Здесь и живет, то есть пьет.

— Но вы увидели в деревне и праведниц, готовых, себя не щадя, поддерживать вымирающих мужиков. Ужасный факт всего русского захолустья. Скажите, почему вы назвали Симбирск (Ульяновск) — городом «Ё»?

— В центре Ульяновска недавно поставили памятник букве «Ё». В русскую письменность ее ввел Карамзин. А в этих местах находились имения Карамзиных.

В новых книгах Глеба Шульпякова остроту тексту придают внезапные догадки и предчувствия. Стихотворение «Мой стих» завершается пронзительным признанием: «как много будущего там,/как холодно мне в нем».

— Ваше поколение сорокалетних в окружении циничной реальности, наверное, уже забыло про романтизм?

— Да нет, наоборот — все мы неисправимые романтики. Пожалуй, мы — последнее поколение таких романтиков. И циников тоже, как вы заметили. Но цинизм — это следствие, конечно.

Пожелаем себе, чтобы романтики и читатели стихов не перевелись у нас, в России. Чтобы в каждом любознательном человеке не выключился незримый двигатель духовного горения. 




Партнеры