Ванга, Джуна и Кишмиш Бешбармаков

Среди героев только что вышедшей в издательстве МИК книги «Тени Дома литераторов» попадаются вполне узнаваемые люди

1 июня 2012 в 19:25, просмотров: 6256

В рамках возрождающегося «Праздника «МК» и Всероссийской благотворительной акции «Под флагом Добра» в Олимпийском комплексе «Лужники» сегодня, 2 июня 2012-го, в 12.00, на центральной аллее откроется «Книжная галерея Андрея Яхонтова». Будут представлены его романы «Учебник Жизни для Дураков», «Учебник для Дур», «Теория Глупости», «Закройщик времени», «Койка», «Бывшее сердце», двухтомник избранных произведений. Сам писатель расскажет о только что вышедшей в издательстве МИК книге «Тени Дома литераторов». Среди героев этого произведения попадаются вполне узнаваемые люди. Судите сами:

Ванга, Джуна и Кишмиш Бешбармаков
Рисунок Алексея Меринова

Джуна

Автор неумирающего гимна нашей страны Феофан, узнав от Любы Лагутиной о чудодейственных возможностях ее знакомцев-экстрасенсов, стал просить, чтобы Люба его с ними свела. Он питал надежду: с помощью колдунов и ведьм осуществить приворотный заговор — и влюбить в себя парикмахершу Аню.

Референт Феофана Арнольд Амикашенов предложил наведаться к Джуне, на Арбат. Феофан долго колебался, но решился. Мы приехали в старинный дом рядом с Театром Вахтангова и долго ждали, пока нам откроют, хотя уславливались о времени встречи заранее. Наконец железную дверь отомкнули изнутри, и нашим глазам предстала живописная группа мужчин и женщин в русских национальных костюмах: кокошниках, сарафанах, красных и желтых шелковых рубахах, подпоясанных золотистыми шнурами... Скрипели сапоги и лапти... Исполнив под гитару и балалайку величально-привечальную здравицу и получив от Амикашенова щедрые чаевые, прислуга объяснила: хозяйку срочно увезли на брежневскую дачу. Нас препроводили в гостиную, усадили на деревянные скамейки, стоявшие по обе стороны покрытого пестрой клеенкой стола, принесли липовый чай, мед и варенье из райских яблок, а также свежие ватрушки и просили набраться терпения. Ждать и впрямь пришлось долго. Видно, медицинские дела генсека были неважнецкие.

— Если Леонид Ильич помрет, хана нам всем, — говорил между тем Амикашенов, ковыряя во рту гусиным пером (эти перья топорщились во всех вазочках, их, надо полагать, и другие гости использовали в качестве зубочисток, скорее всего, многоразовых). — Только он, бровеносец, мудрец из мудрецов, понимает нужды и чаяния человека. Ничего не делать, получать еду в кормушку, отмечать праздники один за другим... Любой другой вождь заставит всех работать...

Феофан выглядел озабоченным. На него свалилась дополнительная проблема: сыновья надумали поделить сферы влияния. Один решил подмять мировой кинематограф, другой хотел стать главным киношником на родине.

— А куда деть Бондарчука? Сережу Герасимова куда мне деть? — переживал Феофан.

Я слушал их обмен мнениями вполуха. У меня ныло плечо. Утром я играл в спорткомплексе «Олимпийский» в футбол (я гонял там мяч три раза в неделю, по утрам, перед работой) и неудачно упал. Визит к Джуне подвернулся кстати: я надеялся, она «заговорит» травму. Все же ради интереса (а не в связи с не покидавшей меня подозрительностью) я собрался учинить эксперимент: не говорить ничего об ушибленном предплечье и проверить — почувствует ли считывательница чужих мыслей и улавливательница чужих болей на расстоянии мою хворобу? Вдруг и эта феноменальная кудесница — придумка и обман, миф, и исцеляет не она, а какой-нибудь находящийся у нее на содержании знахарь?

Явившаяся ближе к полуночи экстрасенсша огорчила каждого из нас по-своему: о состоянии здоровья Брежнева ничего утешительного сообщить не могла, моих страданий не распознала (а понуканий — я пытался внушить ей: «приди на помощь!» — не уловила), Феофану же наобещала с три короба. Ничего из обещанного не исполнилось.

Ванга

Почему я не пошел к Ванге? Побоялся? Оробел?

Феофан пошел. Вместе с ним к Ванге отправились другие прибывшие на конгресс в Софию писатели: американец Джон Чивер, итальянец Альберти и наш девяностолетний опиравшийся на клюку Леонид Леонов.

Феофан запропастился у ясновидящей надолго, я изнывал, ожидая его возле дома, в яблоневом саду. Он вышел потрясенный: «Она сказала: „Не бойся, от сердца не умрешь!“. Откуда могла знать? Какая-то сорока ей принесла на хвосте...».

У него и правда побаливало сердце — любимый сын, собравшийся возглавить мировой кинематограф, объявил, что не вернется на родину, выбрал остаться за границей, приступил к съемкам фильма в Голливуде. Это могло стоить Феофану поста, за который он держался.

Феофан спросил Вангу: «Откуда знаешь про сердце?» Он предположил: кто-то заранее, до нашего приезда, оповестил старуху о его кардиопроблемах. Ванга без запинки ответила: «В тот день, когда твоя бабка родила твою мать, она умерла, и твой дед сошел с ума». Этих подробностей не мог знать никто, кроме самого Феофана. Они были сокрыты им даже от родных.

После столь бесспорного доказательства — умения зрить сквозь века! — он уже не придирался к провидице, не темнил, говорил открыто, объяснил, ради чего приехал, спросил: можно ли пойти на прием к Брежневу, попросить за сына, и можно ли разбудить в Ане взаимность? Ванга сказала: «Брежнев не только не станет тебя ругать, но обласкает». А про Аню постановила: «Вместе вам не быть, не хлопочи».

Вошедшему следом за Феофаном Леониду Леонову предрекла: «Будешь жить, пока не закончишь книгу, которую начал».

Итальянцу Альберти Ванга сказала: твоя дочь хочет поступать в театр. Пусть не делает этого. Альберти был поражен: именно вокруг этого решения дочери в семье шли ссоры.

Чиверу Ванга сказала:

— Ты — плохой человек. Пьешь. Что у тебя в чемодане?

Приехавших в городок Петрич писателей окружали болгарские комитетчики, они тотчас позвонили в Софию. Тамошние агенты спешно проникли в гостиничный номер Чивера и обнаружили в его чемодане наркотики.

Феофана в связи с этим внеплановым обыском комитетчики озаботили: пока шло потрошение чиверовского багажа, автор неувядаемого гимна задерживал американца как мог, чтоб тот не возвращался в отель дольше. Поэтому на обратном пути Феофан пригласил попутчиков в ресторан. Ужинали до полуночи. Незадолго до визита в Болгарию я прочел «Семейную хронику Уолшопов», мне было о чем поговорить с ее автором. Но и других тем хватало... Обычно Ванга не сообщала приходившим к ней людям неприятного. Лишь в очень редких случаях, если была чем-то раздражена, — могла сорваться. На ездивших вместе с нами кинодеятелей (они прихватили с собой кинооператора) она напустилась: «Зачем приехали, если не верите в мой дар?!». Оператору и вовсе сказала: «Торопись закончить дела». (Через три месяца он умер.)

Леонид Леонов из года в год улучшал рукопись своего последнего романа, шлифовал, совершенствовал, не торопился отдавать в печать, хотя журналы «Москва» и «Новый мир» исправно анонсировали появление произведения.

Феофан, в этом он позже каялся, сказал Леонову: «Поверил ведьме? Печатай, сдавай в набор». Леонов, которому порядком надоело возиться с вылизанной до запятой вещью, послушался. И скончался, едва первые главы увидели свет.

Очко

Последней попыткой воздействовать на Аню с помощью потусторонних сил стал визит к Кишмишу Бешбармакову в его аул. Там жил старик, лечивший местных жителей от всех мыслимых и немыслимых недугов, параллельно он являлся свахой мужского рода: сводил не имевших шанса познакомиться женихов и невест из отдаленных, находившихся на большом расстоянии одно от другого сел.

Аксакал встретил нас радушно, угостил водой с листиками мяты и сказал, что помочь не в силах: больно далек аул Москва, где обретается привязанность Феофана.

Удрученные, мы побрели в дом Бешбармакова. Проделать долгий путь — и напрасно?! Мы устали. Хотели есть. На одежде осел толстый слой пегой пыли.

Кишмиш усадил нас за стол и принялся потчевать теплой водкой. В отличие от нас, печалившихся, Кишмиш обмывал радость: похвалялся новехоньким депутатским значком, который то опускал в рог на манер блесны, то прикреплял к бурке, то прикладывал к лацкану шевиотового пиджака, то втыкал в песцовую папаху. Знак имел булавочный, тонюсенький, а не винтовой, просверливающий крепеж, поэтому следа на одежде не оставлял.

Ночью Кишмиш разбудил нас и потащил во двор. Классик горской поэзии был в ужасе: значок потерялся! Поднявшись по малой нужде, он прицепил символ высокого отличия к пижаме, а вернувшись в опочивальню и встав перед зеркалом, не обнаружил дивной металлической бляшки на прежнем месте. Кишмиш предположил: знак шлепнулся в «очко». Он даже припомнил, что слышал звяканье металла о каменную плиту пола. Дом Бешбармакова, полная чаша музейных диковинок: персидских ковров, дамасских клинков и средневековых рыцарских доспехов, не имел отхожего места во внутренних покоях, возведенное из базальтовых глыб, похожее на мавзолей здание туалета гордо высилось поодаль от основного особняка...

Взяли ведра, палки с крюками и половники из кухни и до утра баламутили и вычерпывали жижу. Добытое выливали на землю, тщательно разгребали и исследовали — чуть ли не под лупой. Дошли до дна, но значок не обнаружили. Ведра скрежетали по дну опустевшего бетонного резервуара.

Заплаканная жена Кишмиша то прибегала к нам, то уходила в дом. Она-то и увидела валявшуюся на ковре пропажу.

Ванных комнат в доме было аж девять — на каждом этаже по три. Но мы отправились на речку. Хотелось окунуться в проточную кристальную воду. В холодный горный поток.

Прежнюю одежду решили зарыть на заброшенном пастбище.

Ни на меня, ни на Феофана костюмы Бешбармакова не лезли. Мы одолжили бурки у его высокорослых соседей. Нам отдали лучшее. Мы летели в Москву, похожие на чабанов, отправленных за трудовые успехи на выставку достижений народного хозяйства.




Партнеры