Пальмовая ветвь вянет. ФОТО
Московский Комсомолец № 25354 от 19 мая 2010 г., просмотров: 2700
Каннский фестиваль пока ничем не удивил 
Жюри на сегодняшний день стоит перед сложнейшей проблемой: кого выделить. Не было пока откровений в каннской программе, не было прорывов, ни один фильм не вызвал споров. Либо лучшие фильмы 2010 года еще не сняты, либо кризис действительно своей железной лапой перекрыл кислород фестивальному движению. Да и в конце концов, может быть, все просто ослепли, и нам уже недостаточно “Горничной” Им Сон Су или “Еще одного года” от Майкла Ли? А теперь и Такеши Китано. Пока хоть какие-то эмоции в каннских залах вызвала новая лента Такеши Китано. Впрочем, высший балл она вряд ли заслужит. Публика на фильме Китано, вернувшегося к историям о японских якудза, стонала и нервно смеялась. Ничего особенного Китано не показал — ну палочки в ухе, ну отрезанные пальцы, ну разбитые физиономии, — разве сегодня удивишь таким? Пожалуй, старомодному лаконизму Китано не мешало научиться другим участникам каннских программ, когда в одном кадре, в одной фразе — вся история, вся жизнь одного персонажа: “Как там дела?” — и ответ: “Все мертвы”. “Ярость” — история о том, как молодые якудза выживают с поля боя старых, живущих прежними принципами. При этом совершенно очевидно, на чьей стороне режиссер, он же исполнитель одной из ролей. На сегодняшний день “Ярость” — самый живой фильм, в нем есть движение, чувства, пограничные эмоции. Именно таких эмоций не хватает фестивалю 2010 года. — Все говорят, что в этом фильме по части жестокости вы превзошли самого себя… — Когда я только начинал карьеру режиссера, я делал много фильмов со сценами насилия, с убийствами, и тогда меня постоянно спрашивали про насилие, насилие, насилие… Так что когда я уже пресытился подобными вопросами, я стал снимать комедии. И тогда меня начали спрашивать, а как же насилие? Так что уже немного запутался, что мне лучше делать или чего не делать. Сегодня я опять вернулся к якудза, но мне не хотелось повторяться, хотел развить эту тему. Так что теперь у меня длинные диалоги, другая история, и, если этот фильм не будет успешным, я вернусь обратно к фильмам без насилия. ФОТО 
Мне-то как раз кажется, что вся моя карьера не что иное, как один провал за другим. Но пока мне кажется, что мой фильм не так плох. — У вас есть какие-то образцы из американского гангстерского кино? — Конечно, я люблю классические гангстерские фильмы, но не могу сказать, что они на меня как-то особенно повлияли. Невозможно повторить то, что было сделано с американскими актерами, невозможно рассказать американскую историю в Японии. Ну и потом, якудза все-таки отличаются от американских, да и от любых других гангстеров. В конечном итоге мои фильмы — отражение моего опыта. Всего, что я пережил в своей жизни, что видел, о чем узнал. — Якудза в вашем фильме говорят, что отрезание пальца в качестве извинения сегодня выглядит слишком старомодно, а сами фильмы о якудза не вышли из моды? — Не думаю, что дело в том, в моде якудза или нет. Они существуют, и мы с вами это изменить не можем. Во всяком случае, я слышал, что они существуют. Я слышал, что сегодня поле их деятельности сильно изменилось — теперь это компьютерные технологии, финансовые системы, акции, теперь они стали гораздо умнее. Но иерархия сохранилась, разница между низшим звеном и высшим очень велика. И если раньше в качестве извинения принимались отрезанные пальцы, то сегодня можно обойтись деньгами. — Как один человек может снимать и комедии, и кровавые убийства? — Я стараюсь интересоваться всем, что меня окружает в мире. Я представляю себя маятником: сначала насилие, потом комедия. Я именно так описал бы свою работу. Могу показывать любовь и насилие в одной сцене, смех и насилие в одной сцене. Мой самый большой страх, что маятник когда-нибудь остановится и пойдет по кругу, как стрелка часов. — Если бы вам предложили снимать кино в Голливуде или Европе, вы согласились бы? — Вряд ли я с большим воодушевлением отнесусь к идее снимать кино на английском, потому что сам не говорю по-английски. И вряд ли я могу оценить, хорошо играют актеры или плохо, если они будут говорить на непонятном мне языке. Полной противоположностью фильму Китано, где уроженцу какой-то отдаленной африканской страны ночью предложили пройтись пешком, ведь его все равно не видно в темноте, стал фильм Алехандро Гонсалеса Иньяриту “Красата”, где главный герой берет на себя заботу о сомалийской беженке с ребенком, чьего мужа депортировали из Испании. Сам Иньяриту давно выучил английский, давно работает с большими студиями и каждый свой новый фильм презентует в Каннах. Этот выглядит достойнее прочих лишь благодаря харизме Хавьера Бардема. Но и ее недостаточно, чтобы воспринимать историю, рассказанную в “Красате”, всерьез. Главный герой — мелкий жулик, посредник между уличными торговцами поддельными сумками, китайскими нелегалами и полицией, отец двоих детей, муж шизофренички, нищий, больной человек, узнающий о том, что он умирает от рака простаты. В финале к прочим его несчастьям — а автор от души снабдил героя Бардема несчастьями — прибавится памперс. Но зал дружно аплодировал картине — нам ведь всегда мало чужого горя, всегда хочется еще больше. И хотя нельзя не признать, что в жизни бывают истории и страшнее, для Иньяриту это не повод рассказать о человеке, а повод поболтать о вечном. На вечные темы он постоянно сбивался на пресс-конференции, его все время заносило в какие-то метафизические дали. — В “Вавилоне”, вашем предыдущем фильме, действие происходило по всему миру. А здесь только один город, стали скромнее? Алехандро Гонсалес Иньяриту: —Да, пожалуй, в “Вавилоне” было слишком много всего, так что, после того как я закончил его съемки, сказал себе: “Больше никакой Японии, Марокко и прочего, один персонаж, одно место, одна история”. В конце концов десять лет спустя я наконец смог говорить на площадке на родном языке. Но на самом деле я устал от этих съемок точно так же, как всегда. — Хавьер, вам удалось сказать многое столь малыми средствами, в чем ваш секрет? Хавьер Бардем: — Я видел этот фильм как фильм, о котором каждый имеет свое мнение. По моему мнению, это история человека, который все свои чувства держит при себе. Мне хотелось показать, что мой герой все знает о коррупции и эксплуатации. Он не хочет терять любовь в этой жизни, это единственное, что у него осталось. Но у моего героя одна цель, а у окружающего мира — другая, и вся история — это борьба, которая происходит внутри моего персонажа. А.Г.И.: — Не понимаю, чего вам тут наболтал Хавьер. Но мне хотелось сделать фильм, который не казался бы зрителю абсолютно законченным. Знаете, как бывает в мейнстриме: смысл сказанного становится понятен в ту же секунду. Здесь мне не хотелось объяснять все до конца. И это именно то, чего я хотел от Хавьера, — чтобы он минимумом средств показал многое. — А свет-то вообще в вашей истории есть? А.Г.И.: — Мне-то как раз кажется, что в фильме полно света. Мне кажется, это вполне в традициях греческих трагедий, где персонажи полны жизни, полны света, они пытаются помогать другим, делятся с ними своим светом. И на самом деле жизнь — она такая и есть. Что странного в том, что герой не хочет окружающих беспокоить своей болью? Это нормально. Но во всем, что он оставляет в этом мире, много прощения, что, как мне кажется, и является ключом к истории. Вооб ще, ведь человечество убьют не болезни, не террористы, не экологические катастрофы. Безразличие, злость — вот что нас убьет. — Хавьер, у вас в последнее время что-то много депрессивных ролей… — Это вы о том странном человеке с идиотской стрижкой, который ходил и всех убивал? Всем казалось, что это смешно, хотя я не понимаю, почему. Да жизнь вообще депрессивная штука, и мы здесь для того, чтобы сделать ее лучше. материал:
Мария Давтян, Татьяна Пинская |
