mk.ru : Московский комсомолец

— Нет, моя судьба совершенно иная. Я всегда делал все, что хотел, даже если мои фильмы были запрещены. Но в 1979 году после фильма “Пастораль” мне пришлось покинуть страну. Фильм “Шантрапа” — коллективный портрет режиссеров. Это все те, кто смог уйти от цензуры. Их можно пересчитать по пальцам: Сергей Параджанов, Андрей Тарковский, Александр Аскольдов…  

В один и тот же период времени 120 режиссеров работали при режиме, поскольку кино это инструмент пропаганды. Но все-таки, запрещая фильмы, цензоры с уважением относились к режиссерам. Ведь чиновники тоже были разные. Такие, как Твардовский, который первым напечатал в “Новом мире” повесть Солженицына “Один день Ивана Денисовича”, и были такие, как Сергей Михалков, который мало чем мог помочь.  

— В фильме сюжет в монтажной, жест старого монтажера реальный?  

— Абсолютно. Все: Довженко, Эйзенштейн, Пудовкин монтировали вручную. Это такой метод, когда перекручиваешь пленку вручную и просматриваешь ее. Я тоже так работал, когда у меня не было монтажного стола. Конечно, сегодня все уже изменилось, у всех поголовно компьютеры, но это вовсе не облегчает жизнь. Может быть сделано десяток версий, но нет времени подумать. А когда ты сам режешь в монтажной и соединяешь, то видно действие.  

— В работе с актерами вы тоже предпочитаете ручную работу?

— Да, мы устраиваем очень длинные репетиции, они гораздо длиннее, чем съемка, для меня важен не диалог, а важен ритм.  

— Поэтому вы не любите снимать крупным планом?  

— Да, это правда, крупный план убивает персонаж. И, честно говоря, я не люблю работать со знаменитостями, то бишь звездами. Чем выше статус звезды, тем они капризнее. Это относится как к звездам российским, так и заграничным. Единственный человек, которым я восхищаюсь, это Баталов. Прекрасное исключение.  

— У французов тоже сплошь капризы?  

— Однажды я предложил здесь, во Франции, роль горничной Катрин Денев. Она пришла и два часа обсуждала свою прическу с парикмахером. Ну, в общем, мне это не понравилось, и дальше пробы дело не пошло. (Смеется.)


Между тем продолжается вялый конфликт иностранных изданий и компании Wild Bunch. Компания вяло отнекивается от обвинений в том, что больше всего им мешала топлесс-сцена с Надей Михалковой. “Мы в Wild Bunch всегда любили обнаженку и кровь”, — ответили журналу Screen. И дальше очередное признание: “Когда мы впервые увидели картину в Москве, мы сказали Никите: она замечательная, нет проблем… Просто для иностранного проката три часа и пять минут немного слишком. Уважение к режиссеру всегда было основой нашей работы”. И в итоге та версия, что покажут в Каннах, — “режиссерская”. Впрочем, в интервью телекомпании НТВ Никита Сергеевич по поводу нового монтажа ленты сказал: “Обидно, конечно, но есть вещи, которые могут быть поняты именно в России. Просто есть вещи, которые могут быть непонятны в переводе. Во французской версии они выкинули воздух, оставив экшн”.


Документалист Сергей Лозница, родившийся в Белоруссии, учившийся в Киеве и Москве и сейчас живущий в Германии, представил в конкурсе свою первую игровую картину “Счастье мое”. И хотя можно быть уверенным, что иностранной аудитории фильм остался категорически непонятен хотя бы из-за некорректного перевода, русская критика дружно поддержала картину. В общем, есть за что: метафизическое путешествие героя по российской глубинке в некоем гиблом, проклятом месте действительно невероятно точно характеризует нашу жизнь. Шофер грузовика, решив объехать аварию на дороге, сворачивает на проселочную дорогу, где с ним, как в страшной сказке, начинают происходить страшные вещи. И в этих нескольких фразах все: и ужас российской жизни, и ее жестокость, и коррупция (именно в этой части иностранные критики проявили наибольшее понимание), и многие другие чувства, которые едва ли делают человека человеком. Режиссер объясняет это собственным видением, а другие пусть показывают другую жизнь.  

— Вы известны как документалист, почему взялись за игровую картину?  

— У меня только сейчас появилась возможность снимать игровое кино, а идея была давно. Да и учился я на режиссера игрового кино.  

— Что именно из документального кино вы принесли в игровое?  

— Во многом мой метод съемки исходит из моего опыта документалиста. Я работал с непрофессиональными актерами, что тоже близко моим прошлым работам.  

— Вы знаете, что американские критики назвали ваш фильм хоррором, русские — метафизическим путешествием, а сами вы как определяете жанр своего фильма?

— Это самый большой вопрос. Почему люди мыслят по-разному? Изначально я выбрал road movie, но уже к середине стало понятно, что жанр и стиль фильма невозможно охарактеризовать одним словом. В фильме есть то, что мы называем реалистическим кино, его можно даже спутать с документальным кино. И вместе с тем в фильме есть элементы гротеска, которого становится все больше и больше. И в финале мы со всеми гротесковыми персонажами возвращаемся к очень жесткой реалистичной сцене. Так что это очень эклектичный фильм.  

— Что вы думаете о том, что на фестивале фильм демонстрировался с очень некорректными английскими субтитрами, мало отражающими реальный язык героев?  

— Действительно, многие фразы очень сложно перевести, поскольку в них есть поэзия, которая не укладывается в короткие фразы, и нужны очень длинные объяснения, которые невозможны.  

— Согласитесь ли вы, что ваша история не только о России, но и вообще о людях.  

— Меня интересует, что такое гуманизм, в каком случае мы можем называть себя людьми. И что нам нужно для этого делать. И как поступать в ситуации, когда нет выхода.  

— В России действительно так страшно жить, это действительно надо показывать?  

— Я бы адресовал этот вопрос Гойе — действительно ли так страшно было жить в Испании? Я думаю, что жизнь разная, художники разные, у каждого свой взгляд. И это счастье, что мы имеем все мнения. Один человек не может обладать всеми мнениями разом, вот это было бы действительно страшно.
А надо ли показывать… это вопрос того, зачем вообще нужно искусство. И здесь каждый ищет свой путь. Мне очень нравится высказывание Пикассо: “Живопись — не для украшения жилища, она для атаки”.