mk.ru : Московский комсомолец

Мира Тодоровская: “За последние двадцать лет мы практически не ссоримся”

— Мира Григорьевна, каково жить с мужем-режиссером?

— Кино — это своеобразный наркотик. Вот когда вместе подбираешь хороших актеров, находишь удачную декорацию, сидишь на монтаже, подставляешь музыку — это и есть счастье. Большая удача, что мы оба в этой профессии.

— Сверхскромность. Он иногда так любит человека, что я ему вынуждена объяснять, как нехорошо этот человек поступил по отношению к нему. А Петя этого не понимает и не замечает. Но и у этой черты есть свои плюсы. Например, у мужа никогда не было врагов. Если шли выборы в правление Союза кинематографистов, единственный человек, за которого не было ни одного голоса “против”, был Тодоровский.

— Петр Ефимович из тех, про кого говорят “золотой характер”?

— Ну нет. Я бы так не сказала. Просто мы стараемся друг другу уступать. За последние двадцать лет мы практически не ссоримся. Я его иногда ругаю, но он на это не обращает внимания и делает все, как считает нужным, по-своему.

— “Какая чудная игра”. Он самый лучший и по режиссуре, и по смыслу, и по содержанию. Этот фильм — с чувством, в нем в большей степени отразился характер самого Тодоровского. Я, как и многие, больше всего ценю в фильмах Тодоровского присутствие юмора и доброту.

— А как же знаменитая картина “Интердевочка”?

— Я была продюсером “Интердевочки”. Мне нелегко было уговорить Тодоровского снять фильм про проститутку, поскольку он у нас был человеком идеальных понятий. И был страшный шум в прессе. Отвечая на вопросы разгневанных телезрителей, зачем разрешили снимать фильм про проститутку, председатель Госкино Армен Медведев ответил: “Не волнуйтесь, снимать будет Тодоровский, а про что бы он ни снимал, это все равно будет фильм про любовь”. Так и получилось. Несмотря на профессию главной героини, он ее понимал и жалел. И этим особенно тронул женщин, которые ходили на фильм и по шесть, и по десять раз.

— Ну что вы?! Я с ними со всеми дружила. Надо заметить, когда Петя снимает кино, он всех обезоруживает, поэтому у него на площадке сплошной праздник всегда. Кроме всего прочего, он, конечно, хорош собой. И на фильме “Городской романс” молоденькая девочка совсем играла, она в него влюбилась, плакала и просто не знала, что делать. И мне приходилось ее уговаривать. Потом она вышла замуж за Соломина. Сейчас она вдова, у нее трое детей.

— Судьба сделала фронтовику Петру Тодоровскому подарок аккурат к 9 Мая. В День Победы у вас родился сын. Почему назвали его Валерием?

— Тут вмешался отец Петра Ефимовича, который лежал в это время парализованный, он еле говорил и вдруг произнес: “Валера”. Деваться было некуда, назвали сына Валерием.

— Валера и внешностью, и характером больше похож на меня, к сожалению… Но сын такой же застенчивый, как его отец. Такой же стеснительный, не любит светиться на тусовках, лишний раз ничего не попросит. Хотя Валера, конечно же, жестче отца. И кино он снимает более жесткое, одновременно ведет как продюсер разные проекты, читает пять сценариев... Совершенный трудяга, как Тодоровский-старший.

— Петру Ефимовичу — 85, он изменился с годами?

— Конечно, он что-то уже забывает, хуже слышит, хуже видит, но душой остался молодым.

Валерий Тодоровский: “В киношных семьях дети растут как трава”

— Валерий, Петр Ефимович был строгим отцом?

— Он в первую очередь, конечно же, киношник. А киношники — это особые люди. Считается, в общем, во многом справедливо, что в этой среде вообще не бывает хороших родителей. Не в том смысле, что они не любят детей. Они любят, но заняты в первую очередь своим делом. Это нормально, и я сейчас стал такой же со своими детьми. Киношные родители все время в экспедициях, в переговорах, в бесконечных переживаниях и стрессах. Но в таких семьях есть и большой плюс, потому что в них не бывает диктата. В киношных семьях дети растут как трава. Их никто не терзает, не мучает, не придумывает, как им жить, не выстраивает за них их будущее. Вообще не давит на психику, поэтому папа в этом смысле очень хороший отец.

— Бывало, что он наказывал вас?

— При общем расслабленном таком воспитании у него было несколько принципиальных пунктов. Он не терпел, например, мелкого вранья. Мы жили в Одессе, я был нормальным одесским мальчиком, жил во дворе, а двор — это главное, и там есть определенные понятия: если нашкодил, надо скрыть, надо умело развести. И вот когда он видел, что я начинаю повторять эту систему ценностей, когда меня ловил на этом, наказывал жестко. Он исходил из того, что лучше быть честным и неправым, чем суетливо, трусливо ловким.

— Петр Ефимович влиял на вас как режиссер на режиссера?

— Вообще все, что он в своей жизни ни делал, он всегда исходил из своего какого-то внутреннего ощущения. Он даже режиссером стал, в общем, не имея специального образования. Вот он как чувствовал, так и снимал. Как ощущал, так и делал. Так же он и жил, так же он общался с людьми, как сказать: назови пять своих принципов, — он не назовет их. Хотя они в нем, безусловно, есть. Он просто чувствует, в какой момент жизни как себя нужно вести и как нужно с этим миром общаться. Так и со мной: он как чувствовал, так и делал. Особо советов не давал. А по поводу кино я думаю, что самое главное, что он мог мне сказать или что я мог от него взять, — это ощущение, что единственное правило, которое существует в этом деле, — это делать то, что тебе в данный момент хочется, и больше ничего. Не слушать никого, не пытаться быть в моде, не пытаться быть в конъюнктуре, не пытаться что-то такое выдумать, высосать из пальца. Надо тихо делать свое дело, которое тебе хочется делать. Вот и все. Это глобальная его профессиональная философия. Я надеюсь, что я у него ее перенял.

— Я был у отца на съемках пару лет назад. Он меня поразил какой-то такой абсолютной включенностью. А ведь ему все-таки уже немало лет. Я, например, точно знаю, что в течение дня на съемках я обязательно какое-то количество раз просто выключаюсь. Мне вдруг станет неинтересно, или я устану, или что-то меня начнет раздражать. В этот момент я могу уйти, посидеть в стороне. Он же носится безостановочно все 12 часов. Он не понимает, что происходит вне съемочной площадки. Я к нему как-то заехал, он меня, по-моему, даже не узнал и не поздоровался. Он — стопроцентно участвует во всем, что происходит: не важно, таскают ли сейчас мебель, строят ли декорации, ставят ли свет или репетируют артисты, он с головой в работе. Артисты его обожают, потому что он умеет давать людям ощущение, что они любимы, интересны, нужны.

— Вы никогда не хотели испробовать свои силы как актер в картине Петра Ефимовича?

— Нет. Я не артист и никогда не хотел быть артистом. А если бы вдруг так случилось, если бы меня кто-то позвал, то в последнюю очередь я хотел бы сняться у отца, потому что, думаю, я бы его страшно раздражал, а он меня. Зачем рисковать человеческими отношениями?

— В чем секрет долгого семейного союза ваших родителей?

— В том, что они очень разные люди и с лихвой дополняют друг друга. Отец — больше человек “не от мира сего”, а мама — реальный, приземленный и практичный.

— Его фильмы “Анкор, еще анкор” и “Риориту” многие военные восприняли в штыки.

— У отца всегда было какое-то количество историй личных, которые он хотел рассказать в виде фильмов. Да, много было потом у этих фильмов противников, в основном среди ветеранов, которые ухитрились, совершив, безусловно, подвиг, дожив до наших дней, скрыть от себя всю эту правду. Войну они воспринимают как некое одно большое героическое прошлое, которое, безусловно, есть. Но отец ухитрился увидеть в этом во всем и другие стороны. И вот про эти другие стороны он время от времени снимал кино.

— Поразительно, как, не зная нот, Петр Ефимович виртуозно играет на гитаре и сочиняет удивительно талантливые мелодии?

— Я видел очень серьезных музыкантов, которые, встречаясь с ним, смотрели, как он играет на гитаре, и не понимали, как он это делает. Это что-то самобытное, совершенно отдельное. Ничем, кроме как подарком свыше, это объяснить нельзя. В течение 20 минут он осваивает практически любой музыкальный инструмент, я свидетель, он играет на чем угодно. И никогда в жизни этому нигде не учился.

— Петр Ефимович не пишет музыку для чужих картин, а для фильма Гарика Сукачева “Праздник” сделал исключение. И теперь два мэтра, которых разделяют годы и годы, нередко выступают на концертах, играя дуэтом на гитарах.

— Я был на одном из их концертов в ночном клубе. Мне жутко понравилось. Это просто музыкально здорово было. На девятом десятке лет отец не просто играл с Гариком, но и находил с ним общий язык, жил одним делом, и все это очень легко и гармонично. Это огромное счастье. И дай Бог всем в этом возрасте вот так себя ощущать в этом мире. В отличие от многих своих ровесников, мне кажется, поэтому он себя и сохранил, что не играл в “подковерные” игры, а просто проживал, как мог. Получилось — да, не получилось — нет, вот это мое, извините, я такой!