Яйца Чайки. Часть 6
Московский Комсомолец № 25506 от 23 ноября 2010 г., просмотров: 9979
115 лет назад Чехов закончил пьесу 
— Кто он такой, а? — Актер. — Актер? Ах, черт его возьми! Браво, браво! Хорошо говорит, благородно. Это такая редкость у нас. Островский. Лес Каков читатель — таков и писатель Способ тогда знали. Король Клавдий (в “Гамлете”) пытается молиться, но у него не получается. КЛАВДИЙ. Всем сердцем рвусь, но не могу молиться… На мне печать древнейшего проклятья. Кто его проклял? Что за печать? Почтовый штемпель? Всем, кто читал Библию, ясно: его мучает не столько совесть, сколько страшный грех братоубийства, грозит ад. Но кто не читал — не знает, что первое убийство совершил Каин, убил своего родного брата Авеля и за это был проклят, и на лбу его появилась каинова печать. Шекспир рассчитывает на публику. Она (надеется он) читала Библию. И Пушкин рассчитывает на просвещенных читателей, и Чехов. А Немирович-Данченко сомневается: НЕМИРОВИЧ-ДАНЧЕНКО — ЧЕХОВУ 18—21 декабря 1898. Москва …У нас за кулисами царило какое-то пьяное настроение. Все целовались, кидались друг другу на шею. Вместе с тем трепетали за то, что публика слишком мало литературна, мало развита, испорчена дешевыми сценическими эффектами, не подготовлена к высшей художественной простоте, чтоб оценить красоты “Чайки”. Сегодня авторы и не рассчитывают на такого читателя, и не умеют так писать. Этот способ требует, чтобы и автор мог сделать, и читатели могли понять. А предлагать орехи беззубым… Домашний экран губителен еще и тем, что всё показывает; у ребенка не вырастает воображение. Отмирает, как ноги-ниточки у тех, кто не ходит. А прежде надо было всё вообразить: и Кощея, и Бабу-Ягу, летящую на помеле, и сами росли крылья фантазии. А теперь (у ТВ) растут бройлеры. Никогда не взлетят. И есть опасение: бройлеры никогда не вырастят летающих. Они недолюбливают (а часто ненавидят) настоящую литературу. Во-первых, надо думать; во-вторых, это — зеркало, в котором каждый видит свою физиономию (без косметики, без прикрас), а это не самое приятное зрелище. Писатель хочет нравиться, но быть зеркалом — значит, раздражать. В то же время быть зеркалом — долг. ГАМЛЕТ. Цель театра во все времена: держать зеркало перед природой, показывать доблести её истинное лицо и её истинное — низости, и каждому веку истории — его неприкрашенный облик. И Тригорина мучает этот долг. В его разговоре с Ниной есть важное место: ТРИГОРИН. Я никогда не нравился себе. Я не люблю себя как писателя. Я люблю вот эту воду, деревья, небо, я чувствую природу… Но ведь я не пейзажист только, я ведь еще гражданин, я люблю родину, народ, я чувствую, что если я писатель, то я обязан говорить о народе, об его страданиях, об его будущем, говорить о науке, о правах человека и прочее и прочее, и я говорю обо всем, тороплюсь, мечусь из стороны в сторону, как лисица, затравленная псами, и в конце концов чувствую, что я умею писать только пейзаж, а во всем остальном я фальшив, и фальшив до мозга костей. …Мы привыкли думать, будто Мопассан — это пышки-проститутки, адюльтеры, игривое сексуальное чтиво для созревающих подростков. Но вот, что он пишет про “общество”: “Существует ли что-нибудь ужаснее разговоров за табльдотом? Я живал в гостиницах, я познал, что такое человеческая душа, высказывающаяся там по всей своей плоской сути. Право, нужно принудить себя к высшей степени безразличия, чтобы не заплакать от горя, отвращения и стыда, слушая, как говорит человек. Человек, обыкновенный человек, состоятельный, известный, почтенный, уважаемый, ценимый, довольный самим собой, — он ничего не знает, ничего не понимает, а говорит об интеллекте с удручающей гордостью. Послушайте-ка их за столом, этих несчастных! Они разговаривают! Они разговаривают искренне, доверчиво, мягко и называют это – обмениваться мыслями. Какими мыслями? Они сообщают, где они гуляли: “дорога была прелестна, но на обратном пути стало немного свежо»; “кухня в гостинице неплоха, хотя ресторанная пища всегда немного возбуждает». И они пускаются в рассказы о том, что сделали, что любят, во что верят! Мне чудится, что я вижу в них всю мерзость их души, словно чудовищный зародыш в банке со спиртом. Я присутствую при медленном развертывании общих мест, постоянно ими повторяемых, чувствую, как из этих складов глупости падают слова в их дурацкие рты, а изо ртов – в ленивый воздух, доносящий их до моих ушей. Все их представления о боге, о неискусном боге, который неудачно творит, выслушивает наши признания и записывает их; все их отрицания бога, основанные на земной логике, аргументы за и против, история религиозных верований; утверждения и сомнения, все ребячество принципов; хищная и кровавая ярость изобретателей гипотез, хаос споров, все жалкие усилия этих несчастных существ, не способных что-либо постичь, — все доказывает, что они попали в этот столь ничтожный мир единственно для того, чтобы пить, есть, рожать детей, сочинять песенки и для времяпрепровождения убивать себе подобных. Только едят, пьют, спят, потом умирают... родятся другие, и тоже едят, пьют, спят и, чтобы не отупеть от скуки, разнообразят жизнь свою гадкой сплетней, водкой, картами, сутяжничеством, и жены обманывают мужей, а мужья лгут, делают вид, что ничего не видят, ничего не слышат, и неотразимо пошлое влияние гнетет детей, и искра Божия гаснет в них, и они становятся такими же жалкими, похожими друг на друга мертвецами, как их отцы и матери...» Это Мопассан “На воде”, но, извините, последний абзац — это слова Андрея Прозорова из пьесы “Три сестры». А вот Мопассан пишет о войне и армии: “…объединяться в четырехсоттысячные людские стада, без отдыха маршировать день и ночь, ни о чем не думать, ничему не учиться, ничего не знать, ничего не читать, никому не приносить пользы, гнить в грязи, спать в слякоти, жить, как скотина, в непрерывном отупении, грабить города, жечь деревни, разорять народы, а затем встречаться с другим таким же скопищем человеческого мяса, обрушиваться на него, создавать озера крови, равнины наваленных тел, смешанных с размокшей и обагренной землей, нагромождать груды трупов и остаться без рук и ног, с расколотым черепом, без выгоды для кого-либо издохнуть где-нибудь в поле, в то время как твои старые родители, твоя жена и дети умирают с голоду… Люди войны — это бедствие мира.» Это Мопассан “На воде”, милочка. Вот какая книга лежит в “Чайке” на крокетной площадке. Вот, что они читают за семейным столом. И понятна зависть Тригорина: он хочет быть “как Мопассан”, рыбу ловит. Но вот так писать… Когда Тригорин жалуется на тяжкую долю беллетриста словами Мопассана, Чехов не совершает плагиат (тайное хищение чужого текста). Книга названа — “На воде” — и открыто лежит на сцене. Тригорин не вор. Он просто прочел у Мопассана свои мысли, но уже хорошо сформулированные; впитал. …себе присвоя Но ведь не очень-то чужую. Мы рассказываем анекдот, не претендуя на авторство. Наоборот: стараемся не менять ни единого слова; а тот, кто затягивает, размазывает, добавляет детали, — выглядит занудой и дураком. Принято считать, что Тригорин это Чехов (или Потапенко — второстепенный литератор, приятель Чехова). Но если Тригорин “читает из Мопассана”, то, может быть, он Мопассан? Главная страсть Тригорина — рыбалка. ТРИГОРИН. Я люблю удить рыбу. Для меня нет выше наслаждения, как сидеть под вечер на берегу и смотреть на поплавок. Если удить — “высшее наслаждение”, то выходит и литература, и дамы располагаются ниже. Это удивляет Нину. НИНА (одна). Не странно ли, знаменитый писатель, любимец публики, о нем пишут во всех газетах, портреты его продаются, его переводят на иностранные языки, а он целый день ловит рыбу и радуется, что поймал двух головлей. Она не знает, что знаменитый Мопассан (любимец публики и всех газет) часто повторял: “Я не променял бы форель даже на прекрасную Елену!” Неужели Чехов (сочиняя комедию) вывел — как принято выражаться в школьных учебниках — Мопассана в образе Тригорина? Карикатура на Мопассана? Нет. И задача примитивная (высмеять легко кого угодно), пошлая, и уважение слишком велико. Нет, задача удивительно изящная, сложная: нарисовать русского писателя, который хочет быть Мопассаном. Критики прямо называли Чехова русским Мопассаном. А сам он с ощутимой насмешкой отметил в записной книжке №1 (стр. 81): “Боборыкин серьезно говорил, что он русский Мопассан. И Случевский тоже”. (Оба — писатели средней руки.) Тригорин подражает Мопассану. В поведении, в причудах. Так девушки копируют прическу кинозвезды. Так поэты подражали Есенину, прозаики — Горькому в манерах, в одежде, начинали “окать” по-волжски и “якать” по-рязански. Это смешно: персонаж подражает реальному человеку. Артисты приставали к автору: как играть писателя? Чехов не помогал. Уклонялся. КНИППЕР-ЧЕХОВА. Воспоминания Актер просил Антона Чехова охарактеризовать тип писателя в “Чайке”, на что последовал ответ: “Да он же носит клетчатые брюки”. Мы не скоро привыкли к этой манере общения с нами автора, и много было впоследствии невыясненного, непонятного. Клетчатые штаны — это уход от ответа. И врать неохота, и не хочется сказать “это Мопассан”. Но Немирович чувствовал, что этот “кто-то” очень живой, натуральный. НЕМИРОВИЧ-ДАНЧЕНКО — ЧЕХОВУ Начало сентября 1898. Москва (Немирович репетирует “Чайку” и пишет автору об актерах.) …Тригорин — очень даровитый провинциальный актер, которому я внушаю играть меня, только без моих бак. Интерес здесь не в баках (бакенбардах) Немировича, а в режиссерском указании “играть меня” — живого человека, известного тогда драматурга.
Странные сближения МЕДВЕДЕНКО. Отчего вы всегда ходите в черном? МАША. Это траур по моей жизни. Я несчастна. Это самые первые слова “Чайки”. “Траур по моей жизни” — мысленно Маша себя похоронила, надо сие понимать. Но почему деревенская девушка так вычурно выразила свои чувства? Простите, она ли выразила? Нет, это Чехов вложил ей фразу Мопассана (из романа “Милый друг”), он хочет что-то нам сообщить, подсказать, намекнуть. Мы подхватываем чужие словечки, чужие мысли, чужие фразы… Чужие? Нет! Это только так говорится “чужие”, а на самом деле — они свои. Это наши чувства, наши мысли — раз слово так точно подходит для выражения наших переживаний. Пуля точно по калибру ствола — значит, не чужая. Услышим раз, а пользуемся всю жизнь. И часто даже не помним, где и когда подцепили. “Что за комиссия, создатель…” — ясно: “Горе от ума”. “Быть или не быть” — ясно: “Гамлет”. А “горю синим пламенем”, “бьюсь как рыба об лед” — кто первый сказал? Через сколько тысяч ртов добралось и стало своим? Вы хоть раз видели, как бьется об лед задыхающаяся рыба? Нет; даже, может быть, не слышали, что это называется “замор”. Но разве это вам мешает, если фраза точно передает ваше состояние? В мае (“Три сестры”, I акт) Маша страдает: жизнь проклятая, невыносимая — мужа не любит, влюбилась в женатого… МАША. У лукоморья дуб зеленый, златая цепь на дубе том... Златая цепь на дубе том... (Плаксиво.) Ну, зачем я это говорю? Привязалась ко мне эта фраза с самого утра... И осенью, через полтора года (в IV акте), опять: МАША (сдерживая рыдания). У лукоморья дуб зеленый, златая цепь на дубе том... златая цепь на дубе том... Я с ума схожу... У лукоморья... дуб зеленый... ОЛЬГА. Успокойся, Маша... Успокойся... Слышен глухой далекий выстрел (это Соленый — за сценой! — просто так застрелил барона). МАША. У лукоморья дуб зеленый, златая цепь на дубе том... Кот зеленый... дуб зеленый... Я путаю... (Пьет воду.) Неудачная жизнь... Ничего мне теперь не нужно... Я сейчас успокоюсь... Все равно... Что значит у лукоморья? Почему это слово у меня в голове? Путаются мысли. Эта жизнь проклятая, невыносимая... Она никогда не страдала от холода, голода, жажды. Здорова, обеспечена, замужем; живет в собственном доме, дворянка, генеральская дочь. Всё есть, а счастья нет. Кавычек в ее реплике нет. Нет ремарки “читает из “Руслана и Людмилы”. Маша цитирует прекрасную волшебную сказку. Мы должны опознать Пушкина, и что сказка, детство, и понять ее цивилизованное отчаяние. Не раздирает одежд, не посыпает голову пеплом. Цитата рассчитана на то, что мы знаем, понимаем, и ссылки-кавычки нам не нужны. Но разве она декламирует “Руслана и Людмилу”? У нее сердце болит, душа тоскует, и она повторяет слова, которые ей на ночь читала мама (еще была жива), читал папа (умер), сидел у кроватки, когда она лежала больная, кашляла, “Машенька, Машенька…”. А теперь она сирота, мужа не любит, детей нет, и она плачет словами Пушкина “кот ученый”. Чеховский Тригорин жалуется на писательскую долю словами Мопассана. Пушкинская Татьяна ведет себя как героиня Ричардсона. Дон Кихот живет по законам рыцарских романов. Маша плачет словами Пушкина. Пушкин вторит Анакреону (V в. до Р.Х.) и Горацию (II в. до Р.Х.). А мы… мы понимаем настолько, насколько принадлежим цивилизации. Чужие слова стали общими. Стали общим местом; и все приблизительно знают, как этим местом пользоваться. Мы даже молимся чужими словами! А уж за девушками ухаживаем… Барышню пытается обнять молодой пылкий… Она выдирается из его объятий; у нее на ночь глядя внезапно проснулся жгучий интерес к ботанике: ТРЕПЛЕВ. Мы одни. НИНА. Кажется, кто-то там... ТРЕПЛЕВ. Никого. (Поцелуй.) НИНА. Это какое дерево? ТРЕПЛЕВ. Вяз. Знаем мы, как девушки нехотя целуются и, вывернувшись из рук, стараются скорей спросить любую чепуху, лишь бы отвлечь, лишь бы занять его рот разговорами. Еще ей хочется оптики: НИНА. Отчего оно (вяз) такое темное? ТРЕПЛЕВ. Уже вечер, темнеют все предметы. Ужас! дура! И стиснув зубы, он преподает школьную физику: “темнеют предметы”. Эх, дети-дети. Красная Шапочка сразу (всем телом) чувствует, что легла не к бабушке, а к Волку. А почему у тебя это? а почему у тебя то? — она заговаривает зубы, волчьи зубы. “Вяз!” — какой короткий, грубый ответ. Односложный (один слог). Может, это была береза или осина. Но ему не хочется долго говорить. У других девушек может случиться интерес к орнитологии: ХЛЕСТАКОВ (придвигаясь). Как бы я был счастлив, сударыня, если б мог прижать вас в свои объятия. МАРЬЯ АНТОНОВНА (смотрит в окно). Что это там как будто бы полетело? Сорока или какая другая птица? ХЛЕСТАКОВ (целует ее). Это сорока. Два слова. Ну да, в начале ХIХ века кавалеры были разговорчивее. А робкие — гораздо разговорчивее. ПОДКОЛЕСИН. Какое-то лето будет — неизвестно. АГАФЬЯ ТИХОНОВНА. А желательно, чтобы было хорошее. (Оба молчат.) ПОДКОЛЕСИН. Вы, сударыня, какой цветок больше любите? АГАФЬЯ ТИХОНОВНА. Который покрепче пахнет-с: гвоздику-с. (Молчание.) АГАФЬЯ ТИХОНОВНА. В которой церкви вы были прошлое воскресенье? ПОДКОЛЕСИН. В Вознесенской, а неделю назад тому был в Казанском соборе. Впрочем, молиться все равно, в какой бы ни было церкви. В той только украшение лучше. (Молчат.) Доктор Чехов в таких случаях пишет латинское слово “пауза”. И весь мир что-то такое слышал про “знаменитые чеховские паузы”. Но ведь они гоголевские! В крошечной сцене (“Женитьба”, II акт, явление ХIV) на одной страничке больше пауз, чем во всем знаменитом финале “Вишневого сада”. Только у Гоголя по-русски “молчание”, “молчат”, “оба молчат” … Семь “молчаний” (и какие выразительные!), а вся сценка меньше тригоринского монолога. Да, дамы и господа, это Гоголь (водоплавающая птица), не сомневайтесь. Чехов же предупредил: “комедия, много разговоров о литературе”, всем места хватит. Персонажи Чехова цитируют Шекспира, Мопассана, Гоголя, Тургенева, Чехова, упоминают Толстого, Золя, Островского, Сухово-Кобылина, наизусть знают поэзию и прозу, обсуждают “Даму с камелиями” Дюма, “Чад жизни”, “Ограбленную почту” (забытые ныне пьесы). При этом они “простые люди” (Чехов) — суетные, обидчивые, пустые, сходят в театр, а потом вспоминают не спектакль, а “Пашку Чадина” — актера, с которым гульнули. Нина Заречная родилась начитанной, ибо — из головы Чехова, как Афина из головы Зевса. И когда Нина (персонаж чеховской “Чайки”) цитирует Чехова — это смешно, но только для тех, кто опознал цитату. (Произнесенные слова поражают как громом всех. Немая сцена.) …Стоит Евгений, (Те же и жандарм.) ЖАНДАРМ. Приехавший по именному повелению из Петербурга чиновник требует вас сей же час к себе. (Городничий посередине в виде столба, с распростертыми руками и запрокинутой назад головою.) И здесь героя моего, “Евгений Онегин”, “Ревизор”, “Чайка” — произведения без конца. Оборваны шокирующим образом. Что будет с Онегиным, с Татьяной, с Городничим и его дочкой, с Аркадиной, с Ниной? — никто не знает. Досужие спекуляции: а вдруг Евгений все-таки уговорит Татьяну? а вдруг он пойдет в декабристы? а вдруг городничего посадят за коррупцию? а вдруг Нина родит еще?.. Это русские неправильные финалы. Правильный финал — смерть или свадьба. Лучше четыре смерти сразу (“Гамлет”) или три свадьбы (“Сон в летнюю ночь”). Очень может быть, что вся литература, вся настоящая литература — одно произведение. И можно догадаться, чьё. И тогда совсем неудивительны “странные сближения”. Помните, у Пушкина в “Борисе Годунове”: …А наш народ, Да, стихи на все времена. Хоть и написаны давно, а всё — как сейчас. Мы видим, как Сталин стал кумиром после смерти; мы видели, как Ельцин желанен был лишь до поры, пока еще он не добился власти. Но дело в том, что это не совсем привычный текст “Бориса Годунова”. Это даже не черновик Пушкина. Это ради шутки склеены Пушкин с Шекспиром. И пушкинских строк здесь всего пять (ищите). Первые три строчки произносит Антоний из трагедии Шекспира “Антоний и Клеопатра”, а с 7-й по 14-ю — Октавий Цезарь из той же трагедии, которую Пушкин читал и перечитывал. Неужели украл? Когда мы цитируем в кавычках, то всем показываем, что это чужие слова. Когда повторяем за великими — не ставим кавычек. Когда христиане произносят “Помилуй мя, Боже, по велицей милости твоей и по множеству щедрот твоих очисти беззаконие мое”, — разве они думают, что цитируют 50-й Псалом Давида? Нет, когда человек молится — это не чужие слова, а собственные чувства, собственная боль, раскаяние, обещание. Человек восклицает “Господи, помилуй!”, не думая, что цитирует нищего слепца, кричавшего это две тысячи лет назад. Произносим как свое. И это действительно наше. Великие нам это подарили и вовсе не требуют, чтоб мы всякий раз писали кавычками расписку в получении. Если подумать, то ведь это Бог дал им талант написать, сочинить так прекрасно. Он же не брал с них ничего (кроме жизни). Продолжение завтра. Продолжение. Часть 1, Часть 2, Часть 3, Часть 4 и Часть 5 см. “МК” №253, “МК” №254, “МК” №255, "МК №256" и "МК" №258 Полную версию текста "Яйца Чайки" читайте на сайте mk.ru » материал:
Александр Минкин |
