Русский голливудский

Римма Маркова: “Леня слушался только меня”

12 декабря 2007 в 18:31, просмотров: 960

Сегодня народному артисту СССР Леониду Маркову исполнилось бы 80. Он умер на пике славы 2 марта 1991 года. В новой России Маркова почему-то забыли. Его, такого по-голливудски красивого, мощного, знаменитого. И такого по-детски наивного, непрактичного, большого ребенка.

Сегодня в интервью “МК” о Леониде Васильевиче вспоминают два самых близких ему человека — сестра Римма и жена Елена. Первой слово Римме Васильевне.

— Совсем маленьким я Леню не помню: он родился — мне два года было. Но помню жуткий 31-й год. Мы тогда жили на Волге, в Саратове, и голод испытали от начала до конца. Ели траву, кору, жмых. У Лени вместо волос — короста, а меня от такой еды то и дело тошнило. Мне было шесть лет, ему — четыре, и мы погибали. Спасла нас только мамина сестра. Муж ее работал пекарем в санатории, и мама нас отправила к ним.

Папа был сельский человек, но от природы безумно талантливый: писал стихи, играл на всех инструментах, мог починить все: от часов до скрипки. При этом чуть что — папа нас с Леней наказывал по-деревенски. Считалось, чем больше бьешь, тем больше будет толк. Постоянные побои отвратили брата от отца... Леня хорошо рисовал, был совершенно романтическим человеком. Бывало, мы идем с ним, он говорит: “Смотри, какая лужа! Ведь как она похожа на цветок!” Или показывает на тучу: “Смотри, всадник!” Еще он безумно любил читать.

Театр начинается… с вокзала

Когда мы жили в Саратове, то играли в драматическом театре детские роли — папа познакомился с худруком и нас сосватал, потом и сам стал очень неплохим актером. Папа с самого начала видел во мне актрису. А брат не интересовался театром: хотел быть либо художником, либо военным. Но вот во время войны мы переехали в Вологду, а там режиссер местного театра организовал студию, и Леня туда пошел. 43-й год. Лене — 16. Как Леня пришел в театр, так сразу и стал играть. У него же фактура хорошая. И способности были. Так он и втянулся.

После войны папу отправили в театр в Махачкалу, куда мы поехали через Москву. А тут народный артист СССР Иван Берсенев организовал студию, и мы решили остановиться в столице — поступать к нему. Наплыв потрясающий — 400 человек на место. После прослушивания Берсенев вышел и сказал: “Я вас принимаю. Мы начинаем учебу в школе-студии при Театре Ленинского комсомола”.

Жили мы на Казанском вокзале, подрабатывая, чистили туалет. И сами мы были измученные, грязные, вонючие, помыться негде. Перед новым, 1947 годом Берсенев спросил: “А где вы будете встречать Новый год?” Леня говорит: “На вокзале”. Помню, как у Ивана Николаевича чуть не выпала сигара изо рта. И нас поселили в театре. Счастье неимоверное! Нам дали комнатку, там было тепло. Но самое главное — рядом чистый туалет, душ, где мы смогли наконец-то помыться.

После окончания студии нас оставили в театре. Но умер Берсенев, и новый худрук меня выгнал. У меня есть документ — список тех, кого он выгнал: Окуневская, Руднева, Маркова… А брат сам ушел позже — в Театр Пушкина. Когда его позвали в Театр им. Моссовета, режиссер Борис Равенских рвал на себе волосы и кричал: “Мне нужно десять человек, чтобы заменить Маркова!”. Диапазон Маркова ни с кем не сравнить. Все театры хотели его видеть у себя. Царев умолял, чтобы он пришел к нему в Малый театр. Но он там сыграл одну роль — Зыкова — и ушел.

“Я люблю вас, Рахметов!”

Леня обладал редчайшим качеством, которым сейчас обладают, пожалуй, только Джигарханян и Балуев, когда со сцены или с экрана просто чувствуется мужественность, обаяние настоящего мужчины. Еще Софья Владимировна Гиацинтова отмечала, что Марков может носить любой костюм. То есть он гармоничен для любой эпохи. Помню, я подменяла актрису и должна была играть даму в трауре, влюбленную в Рахметова. Рахметова играл Леня. Для нас эта сцена была мукой, ведь мы брат и сестра, а здесь я должна играть его любовницу. Я просто не могла ему сказать, глядя в глаза: “Я люблю вас, Рахметов!” И когда я ему это говорила, он подходил к окошку, стоя спиной ко мне. А когда он поворачивался — я отворачивалась.

Он не боялся ни отца, ни матери, ни жен, ни своих женщин, ни режиссеров, но стоило мне только прийти на спектакль, его сразу начинало трясти. Я-то знаю его как никто. Как-то я пришла на спектакль “Маскарад”, где Леня играл Арбенина. Ко мне тут же подошли Завадский и Марецкая и стали умолять: “Ну скажите ему, чтобы он снял парик. Он никого не слушает!”. Я вошла в гримерку, Леня весь мокрый. И первое, что я ему сказала: “Немедленно снять парик! У тебя неживая голова”. И он меня тут же послушался. Он меня всегда слушался.

“Ему нравились все женщины”

Бабы его избаловали, а потом ко мне бегали, думали, что я как-то на него повлияю. Ну ему-то нравились все — он вообще считал всех женщин самыми прекрасными созданиями. Я ему говорила: “Лень, ну кому нравятся блондинки, кому брюнетки. Что же к тебе все лезут?” — “А потому, что я служу им”, — отвечал он.

С Еленой Владимировной, своей последней женой, Леня прожил 18 лет, а сама она на 17 лет его моложе. Она потрясающая женщина! Но с ним жить было очень тяжело. Она все ему прощала, любила его. Когда Леня умер, спрашиваю ее: “Почему же ты замуж не выходишь? Ты молодая, деловая, обеспеченная”. Она просто потеряла дар речи: “За кого? Вокруг одни пигмеи. Спать-то есть с кем, проснуться не с кем”. Леня с Еленой Владимировной могли говорить часами на любые темы. Она большая умница. Этот брак был для Лени третьим или четвертым. С предыдущими его женами я не контактирую. Они, славу богу, повыходили замуж, нарожали детей, у них все нормально. Все они достойные женщины. Они многое ему прощали. Я такое простить своему мужу не смогла.

Вот детей у него не было. Не получилось. Хотя был такой момент: хоронили кого-то из актеров. Там бегал какой-то мальчик. “А чей это мальчик?” — тихо спросила я. “Не знаю, может быть, мой”, — ответил Леня. Он был большой шутник.

Елена МАРКОВА: “ОН ИГРАЛ В ТЕАТРЕ ДО ПОСЛЕДНЕГО”


Познакомились они на телевидении: она там работала, а он записывал телеспектакль. В тот же день она заболела. Через три дня приехала, идет по коридору. Вдруг Марков навстречу, и тут же спрашивает: “Куда пропала?” Она: “Простудилась”. Он: “Надо пить водку с перцем, говорю как профессионал”. И пригласил ее в Театр Моссовета на свой спектакль... Как-то они вместе вышли из “Останкино”, ждали такси (каждый свое). Он подошел: “Давай телефон”. На следующий день звонит: “У меня сегодня спектакль, а после я хотел бы к тебе приехать с бутылочкой водочки”. Она была не в восторге, но вечером звонок в дверь — на пороге Марков: “Я так к тебе спешил, что отыграл спектакль на полчаса раньше”. Было 20 ноября 1970 года. Шел первый в том году снег. Сразу белый и пушистый. Марков посмотрел в окно и сказал: “Ну куда же я пойду, такой снег”. И остался. На двадцать лет. Елена Владимировна говорит, что это были двадцать лет счастья.

“Иди и чисто технически меня целуй”

Леня был домашним, смешным. Помню, он постригся, приходит домой, а я пью чай. Открывает дверь, такой весь красавец, локоны вокруг, выглядит замечательно, на нем голубая рубашка. И говорит: “Киска, смотри, какой тебе парень достался!” Он был очень красивым, к нему дамы льнули, пытаясь продемонстрировать все свои прелести. Вот мы сидим, смотрим какую-то передачу, а там говорят про какого-то артиста: он ее любил, потому что у нее была замечательная фигура. И тут я его вдруг спросила: “Лень, а вот у меня ни фигуры, ничего, за что же ты меня любишь?” А он отвечает: “Я киску люблю за кисячесть”. А кисячесть для него была высшим проявлением тепла и милоты.

У меня была приятельница, которая после ссоры с мужем обычно подолгу с ним не разговаривала. Я тоже за что-то на Леню разобиделась и думаю: не буду разговаривать. Приходит он, говорит что-то, а я молчу. Он мне: “Ты что, со мной не разговариваешь?” Я говорю: “Да”. “А, ну ладно”, — и ушел. Я стою и думаю: “Ну чего я с ним не разговариваю? Тоже мне королева Елизавета”. Через две минуты иду: “Лень, давай мириться”. — “То-то”, — говорит. И бросает свою любимую фразочку: “Давай иди и чисто технически меня целуй”. В другой раз, когда мы начинали ссориться, говорил: “А ну давай быстро иди мирись”, — и тыкал пальцем в щечку, чтобы я поцеловала.

“Дома у нас был рай”

Как-то к нам на дачу приехал рабочий со своей дочкой. Лене было пятьдесят шесть лет. Вот он стоит на участке, шкурит стрелу для лука. Девочка подбегает к нему, спрашивает: “Дедушка, а ты что делаешь?” Леня побагровел, идет ко мне: “Кися, она меня дедушкой назвала. Пусть они уедут”.

Однажды Леня уезжал на гастроли и попросил меня положить ему что-то в сумку. Я открываю сумку: “Леня, у тебя там коньяк!” — “Да это меня Юра Кузьменков попросил взять с собой, чтобы его Галя не обижалась”. За такое вранье, конечно, надо убивать. Но я ничего не могла поделать с этим большим ребенком.

Дома Леня никогда не пил. Дома вообще у нас был рай. Но вот наступает момент его отъезда на гастроли. Все еще прекрасно. Он встает, мы целуемся, я провожаю его до порога… и это уже совершенно другой человек. За ним закрывается дверь, и все заливает ощущение надвигающейся беды.

“Леня, нам надо развестись”

Как-то после очередного Лёниного “освобождения” я не выдержала и уехала к подруге на дачу. Побыла там некоторое время, приезжаю домой — никого нет, а на плите щи закипают. Вскоре дверь открывается, входит Леня… с тортом. “А-а-а, киска пришла, сейчас будем есть торт”. А я не поддалась и брякнула: “Леня, нам надо развестись”. Он: “Что ж, я не возражаю”. Поворачивается и уходит в спальню. Я больше трех минут не выдержала. Иду к нему: “Лень…” А он в ответ: “Надо только обсудить, как мы будем делить мебель”. Он знал, что это мне как нож по сердцу, и мы сразу же помирились.

После этого мы поехали в Дом кино. Только Леня отошел, один наш хороший знакомый у меня спрашивает: “Вы что, разводитесь? Все говорят, что Леня женится на Тереховой”. Прошло время, и все так же дружно женили его на Евгении Симоновой.

Жалко, детей у нас не было. Наверное, были очень заняты. Леня говорил мне: “Ты мое дитя, а я твое”.
 

“Мы будем снимать вас до конца жизни”

Леня всегда чувствовал себя прекрасно. Как народный артист СССР, он имел право раз в год проходить диспансеризацию и пользовался своей привилегией, поэтому за свое здоровье не беспокоился. И вот в январе 1991-го его пригласила на съемки французская киногруппа. Они так ему и сказали, будто напророчили: “Мы будем снимать вас до конца жизни”. Дали сумасшедший гонорар по тем временам — тысячу долларов за съемочный день. Он успел отсняться всего семь дней. Однажды ночью у него началась рвота с кровью. Поехали в больницу. “А дело-то серьезное”, — посмотрев Леню, сказал врач. “До какой степени?” — машинально спросила я. “До самой последней”.

Леня играл в Театре Моссовета до последнего. Актер Георгий Тараторкин почувствовал его болезнь и отправил к своему врачу в клинику на Ленинградском проспекте. После осмотра врач так весело говорит, выходя из кабинета вместе с Леней: “Все в порядке, а вы волновались”. Леня пошел в гардероб за пальто. Я оборачиваюсь к врачу: “А мне сказали — рак”. Он: “Так и есть”.

Перед операцией врачи мне сказали: “У вас будет три месяца. Месяц — в больнице, месяц — дома, и опять месяц в больнице, последний”. Я поняла, что Леню ждет мучительная смерть. Пошла в церковь и попросила для него смерти короткой и легкой. Леня умер через две недели.

Теперь, спустя годы, я поняла, какой же дорогой бриллиант мне достался. Не знаю, смогла ли быть достойной оправой. Все-таки надеюсь, что смогла.



Партнеры