Сам в себе режиссер

Сергей Говорухин: “Родители, вмешиваясь в дела своих сыновей, оказывают им медвежью услугу”

24 сентября 2008 в 16:19, просмотров: 674

Сергей Говорухин — сын режиссера Станислава Говорухина — уже давно сам является режиссером, снимает кино. Сначала документальное, а с недавнего времени — и игровое. Сергей Станиславович, по его собственным словам, вырос в семье, состоящей из представителей всех видов искусств. Мать — Юнона Карева — актриса, впоследствии режиссер-педагог Казанского театрального училища, лучшей своей выпускницей считающая актрису Чулпан Хаматову. Дедушка — архитектор и директор скульптурной фабрики. Бабушка — пианистка и певица. Ну и отчим, Марат Тазетдинов, директор Татарской государственной филармонии и великолепный бард. Но это не значит, что путь в кино ему был обеспечен с самого детства.

“Меня всегда тянуло к отцу”

— В детстве я хотел поступать в Литературный институт, — рассказывает Сергей Говорухин. — Потому что именно литература всегда была и остается моим настоящим призванием. Но мне показалось, что, будучи сценаристом, я обрету и профессию — навыки ремесла — и проще заработаю на хлеб, потому в итоге отправился поступать во ВГИК. Это была моя генеральная ошибка, потому что пристроить сценарий по тем временам было очень сложно. А как раз из литературных институтов выпускники выходили либо с большим количеством публикаций в толстых журналах, либо с собственными книжечками стихов. Хотя на самом деле и ВГИК, и Литературный институт к концу моего обучения уже не имели значения, ведь страна под названием Советский Союз агонизировала, умирала, и членство в союзах писателей и кинематографистов, которое было когда-то крайне выгодно, становилось абсолютно бесполезным.

Потом все начало разрушаться, в кинематографе появилось огромное количество каких-то левых людей… Я на какое-то время просто забыл, что закончил ВГИК. Писал, конечно. А в кино вернулся почти случайно и много лет спустя. В 1994 году.

— Давайте вернемся к вашему детству. Каково в такой творческой семье находиться ребенку?

— Очень комфортно. Я был полностью отдан сам себе. Я был не самым хорошим учеником, поэтому мою маму часто вызывали в школу, но она никогда не приходила. Говорила: “Да, я знаю, что он плохо учится, ну и что — вы предлагаете мне это услышать лично от вас?” Конечно, она понимала, что нельзя отпускать эти вожжи окончательно, потому что так можно было черт знает до чего докатиться. Я ведь рос в Казани, а если Одесса — мама, Ростов — папа, то Казань — это что-то среднее. У нас в городе и так был высокий уровень преступности, да вдобавок мы еще жили в одном из самых бандитских районов. Я не примыкал ни к кому, хотя жить в таком районе и не участвовать в его жизни было невозможно.

— И все же как-то ведь вас воспитывали?

— И мама, и отчим меня постепенно направляли в правильное русло. Например, я почти ничего не читал до шестого класса. Школьная программа меня не занимала. Никто не понимал, почему я два года мусолю такую занимательную книжку, как “Приключения Робинзона Крузо”. Но меня дома не подталкивали, не заставляли читать. Родители любят покупать детям целую гору книг, но это неправильно. Книга должна быть одна, и только когда ребенок прочитает ее, нужно покупать новую. Во всем должен быть здоровый дефицит.

Я начал читать в шестом классе сразу с книг Гайдара, а это очень серьезная литература. Поэтому я избежал всех этих Томиков в стране кенгуру, Майн Ридов и остальных приключений. Мне с самого начала привили вкус к хорошей литературе. “Судьбу барабанщика” с удовольствием перечитываю до сих пор.

— В таких творческих семьях родители обычно редко бывают дома…

— Мама была востребованной актрисой, а это значит, что с утра она была занята на репетициях, вечером на спектакле.

У нас была двухкомнатная квартира, с колонкой, ванной, туалетом — настоящая роскошь по тем временам. Многие собирались у нас дома: актеры, писатели, режиссеры. Я с детства помню воздух свободы 60-х, но свободы не развязной, а настоящей. С чтением стихов и разговорами о литературе допоздна. На этом я вырос.

А с отцом мы не жили вместе. Он был в Одессе, мы — в Казани. И поэтому, когда появился отчим, между нами не возникло особых камней преткновения. Мне было 9 лет, я достаточно быстро стал называть его папой. С родным отцом мы виделись крайне редко, а отчим был рядом, и, собственно, он в основном и занимался моим воспитанием. Хотя неродная кровь — она и есть неродная. Когда много лет спустя отчим с матерью все же разошлись, мы с ним как-то сразу дистанцировались. С родным отцом другое дело — сколько бы мы ни находились в разлуке, меня всегда к нему тянуло. Такой зов крови.

— Было обидно, что отец не рядом?

— В детстве, конечно, да. Потом нет, потому что… ну такой он человек, так он строит свою жизнь. Он не обладает сильной потребностью в близких, как я. Это мне нужно обнимать своих детей, видеть, что они рядом. Но мой отец — глубоко порядочный, очень талантливый человек, который много кому помогает. И не только нашей семье. Но вот он, повторяюсь, такой, и судить его за это нельзя.

“Я не поклонник театра”


— В театр на спектакли со своей мамой часто ходили?

— В детстве — часто. Когда она играла в “Белоснежке и семи гномах”, в тот момент, когда егерь должен был отрубить ей голову, я каждый раз вскакивал и кричал: “Не убивайте мою бедную единственную мамочку!” Больше администрация меня в зал не пускала. Я часто ездил с матерью по разным городам с гастролями театра, поэтому теперь так люблю гостиницы. Там можно остаться одному, поскрипеть пером в блокноте, заварить чай кипятильником... А еще очень люблю рестораны, потому что актерам театра тогда платили хорошие суточные, и мы питались каждый вечер в ресторанах.

Но я не поклонник театра и никогда им не был. Я видел театр не только из зала, но и его изнанку. Сначала, когда ждал за кулисами мать, потом — когда работал монтировщиком сцены. Вся эта пыль и эти слюни, фразы с посылом, которые нужно сказать в зал… Есть в этом какая-то бутафорность. Но я всегда любил студенческие спектакли, это настоящий, живой театр.

— А как относились к тому, что играла на сцене Юнона Ильинична?

— Сначала я был маленький и не соображал ничего. А потом, когда вернулся из армии, посмотрел один спектакль с ее участием, и это был кошмар. Не мама, конечно, а спектакль. Пьеса “Любовь и голуби”, которая стала основой для сценария к знаменитому фильму Владимира Меньшова. Моя мама играла Раису Захаровну, которую в картине сыграла Гурченко. Я не знаю, что сподобило Владимира Валентиновича из этой третьесортной мелодрамы сделать такой замечательный, остроумный фильм. Меня тогда хватило только на половину первого акта, а потом я встал и вышел.

Вскоре после этого я уже уехал в Москву учиться, а потом и мама ушла из театра, окончательно посвятив себя педагогике.

— Уехать учиться в Москву было вашим собственным решением?

— Да, я с ранних лет был полностью самостоятельным. В 17 лет устроился сторожем и начал приносить первые деньги в дом. Нормально зарабатывал по тем меркам. Для меня это имело значение. Я к тому моменту уже закончил школу, а значит, не мог позволить себе сидеть у родителей на шее.

Все мои занятия были связаны с физическим трудом. В творческой работе я никогда не мог представить, что буду под кем-то. Когда мне предложили стать заведующим литературной частью в Казанском театре, я отказался и пошел в этот же театр рабочим сцены. Потому что знал, что на меня всегда давили бы режиссеры и директор театра. Мне проще было пойти монтировщиком, а потом сварщиком, лаборантом, грузчиком и старателем. Я и сейчас не знаю, как бы снимал кино, если бы не был сам продюсером.

“Отец никогда не занимался моим протежированием”

— Когда поступали во ВГИК, помогла фамилия Говорухин?

— Конечно. Когда я только приехал в Москву, отец меня встретил на вокзале, специально чтобы меня курировать. А я прибыл — белые брюки в ошеломительную дудочку, ботинки с какой-то пряжкой и целый блок “Кэмела” в сумке.

Сигареты дорогущие — полтора рубля пачка. Но, поскольку мне было больше нечем покорять столицу, кроме как своим внешним видом, нужно было же как-то выделиться. Отец на меня пристально посмотрел и сказал: “Что, повыпендриваться приехал? Небось еле наскреб на пачку “Кэмела?” Я ему: “Ну что вы, Станислав Сергеевич…” И показываю целый блок этих сигарет. Он забирает блок вместе с уже начатой пачкой, вместо нее протягивает мне сигареты “Столичные” и говорит: “Не каждый режиссер может позволить себе курить такие сигареты!”

Потом мы приехали во ВГИК, он протолкнул меня в аудиторию, где абитуриенты уже начали работать над творческим сочинением. Следующим этапом был просмотр фильма, на который нужно было написать рецензию. Фильм мне показался жутко сложным, я ничего не понял совершенно. Выхожу из дверей, а там папа. Спрашивает: “Понял что-нибудь? Нет? Я так и знал”. Пришлось ему в двух словах рассказать мне, о чем было кино. В итоге и за сочинение, и за рецензию мне поставили по пять баллов. В результате я получил пять “пятерок” из шести экзаменов. Последним был русский язык и литература. Вот это меня и подкосило, особенно когда попался вопрос “История с болотной копейкой в романе Горького “Мать”. Я подумал, что все, пропал. Ну какой нормальный человек читает роман Горького “Мать”? И когда мне экзаменатор уже собралась ставить “двойку”, ее рука застыла в трех сантиметрах от экзаменационного листа, потому что она увидела в ряд пять “пятерок”. Потом подняла на меня глаза и спросила: “Ну “тройка”-то вас устроит?” Я с радостью согласился.

— В обучении вам Станислав Сергеевич тоже помогал?

— А чего там помогать? Конечно, я ему нес поначалу какие-то свои сценарии, он делал по ним достаточно дельные замечания. Тогда они меня возмущали, мы же все на первом курсе считаем себя гениями, но теперь я понимаю, что они были уместны. Тем более отец никогда не занимался моим протежированием. И правильно делал. Я один раз к нему обратился за помощью продвинуть наверх мой сценарий, но он мягко отказал, за что я ему сейчас очень благодарен.

“Мужчина должен сам распоряжаться своей жизнью”

— Как вы воспитываете собственных сыновей?

— Я абсолютно уверен, что отец не должен сажать сына на колени и говорить, что хорошо, а что плохо. Отцы воспитывают на собственном примере и погружением в ту жизнь, в которой сами варятся. Я всегда своих детей таскал на все мужские посиделки. И на праздники, и на печальные события. Если кто-то умирал, то обязательно водил их на кладбище, чтобы они помнили об этом человеке. Никогда не поднимал на них руку. Я считаю, что с ребенком, в отличие от взрослого, всегда можно договориться. Оба уже работали в кино. Старший вместе со мной был в экспедиции в Таджикистане, два года назад, а в том году у дедушки работал на картине. Младший снимался у меня в небольшой роли.

— Фильмы дедушки смотрят?

— Смотрят, когда дедушка показывает.

— Они тоже свяжут свою жизнь с кино, как считаете?

— Вряд ли. Старший поступил в РУДН в этом году. На факультет востоковедения, что ошеломило всех вокруг. Никто не может понять, зачем ему это. Я, честно говоря, надеялся, что его через год в армию заберут, там вправят мозги как следует, но теперь в армию забирают только после окончания высшего учебного заведения, что для меня хуже.

— И вам не страшно отдавать своего ребенка в современную армию?

— А что с ней не так? Дедовщина была всегда. Все эти неуставные отношения — всего лишь домыслы СМИ. Оставьте армию в покое, и все будет нормально.

— А если ваш сын, как и вы, захочет поехать служить в “горячую точку”, вы его остановите?

— Не дай бог. Я понимаю, чем это может закончиться, но я не буду ему мешать. Вот мне когда-то помешали уйти в Афганистан. Я же в 1979 году, когда пошел в армию, написал рапорт о том, что хочу служить в Афганистане. Многие тогда улетели воевать, а я отправился в благополучный город Ригу. Потом, много лет спустя, я узнал, что мне помешали, попросили за меня у командира. А тогда я никак не мог понять, что происходит.

Да, меня не пустили в Афганистан, но заноза во мне жила. Может, я бы отслужил там полтора года и мне бы хватило этого сторицей. А так я в качестве военного оператора, снимая сюжеты для телевидения и документальные фильмы, суммарно провел на войне 11 лет. Был дважды контужен и тяжело ранен, со всеми вытекающими. Вот к чему это приводит. Потому что во мне жило какое-то чувство неполноценности.

Я вообще глубоко убежден, что родители, вмешиваясь в дела своих сыновей — не дочерей(!), — оказывают им колоссальную медвежью услугу. Мужчина должен сам распоряжаться своей жизнью, чтобы быть ответственным за свои поступки. Посылают в армию — служи, на войну — воюй.

— Я так подозреваю, у вас в семье главный — вы?

— Нет, у нас равноправие. Есть, конечно, желание, чтобы мужская была рука главной, но жена моя при всей ее красоте и внутреннем покое так просто пяди земли не отдаст. Она у меня на картинах работает редактором. Много мне помогала с отсечением всего лишнего. У нее в отличие от меня фамилия красивая — Царенко. Вот мы — Говорухины. А фамилия, в которой буквы “у”, “х” и “и” стоят рядом, даже поставленные в неправильном порядке, не может звучать благозвучно. (Смеется.)



Партнеры