Костя Иночкин мечтал стать летчиком

Виктор Косых: “Я был в ужасе от того, что надо прыгать голышом в крапиву”

10 ноября 2008 в 17:07, просмотров: 1672

— А это я, это меня зовут Костя Иночкин. Это я с местными купался. Я очень хорошо плаваю. Не верите? Да я эту речку могу переплыть сто тысяч раз!..

Именно с такого хвастливого монолога из кинохита советских времен “Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен!” в 1964 году началась стремительная актерская карьера Вити Косых, смешного и обаятельного мальчишки с чуть оттопыренными ушами. Редкий случай в киношной практике: мальчик подрастал, а спрос на него у именитых режиссеров не падал. Фильмы с участием Косых выходили один за другим: “Добро пожаловать...”, “Мимо окон идут поезда”, “Звонят, откройте дверь!”, все три части “Неуловимых мстителей”.

Сегодня актер Виктор Косых по-прежнему снимается в кино, а главным своим делом считает воспитание дочки Кати, которая в этом году пошла в первый класс.

Шнура Витя Волков


— Виктор Иванович, про вас в детстве говорили: “Этот точно артистом будет”?

— Нет, слово “артист” ко мне не прилипало. Скорее уральское слово “шнура” — от “шнурить” — ну там, конфет стянуть, пока никого нет. Занимался в танцкружке и на всех городских праздниках танцевал “Яблочко”. А про кино даже не мечтал и никогда не стремился к тому, чтобы стать киноактером.

— Однажды вы открыли публике свою тайну: актер Иван Косых — ваш отчим. А родной отец имел отношение к кинематографу?

— Я родился в городе Алапаевске Свердловской области в 1950-м, мой отец был летчиком Волковым, и я по родному отцу — Волков Виктор Николаевич. Однажды во время учебного полета возникли неполадки, и он разбился. Мне тогда было годика два, брат — чуть постарше. Мама показывала отца на фотографии — мы похожи.

После этого мама сошлась с Иваном Сергеевичем Косых — она с ним училась в одном классе алапаевской школы. В 1953 году отчим уехал в Москву, вдруг почувствовав в себе актера, и поступил во ВГИК. На курсе с ним учились Мордюкова, Тихонов...

— Где же вы были, пока мама налаживала свою личную жизнь?

— Мама с отцом расписались в Москве, а я остался на Урале с дедушкой и бабушкой. Мама мне писала: “Витя, у нас из окон виден аэропорт “Внуково”, и я представлял себе громадное окно, и прямо передо мной — взлетная полоса, и самолеты садятся. Хотя потом выяснилось, что все не так: далеко они летают и садятся. После того как я впервые, в 1961-м, приехал в Москву, мама решила, что лучше мне и брату остаться с ней вместе. Я начал учиться в московской школе и чувствовал себя несчастным человеком, потому что после уроков все дети бежали гулять, а я шел в музыкальную школу разучивать гаммы и этюды. Теперь жалею, что хорошо не занимался.

— Когда вы поменяли фамилию Волков на Косых?

— Когда меня утвердили на роль в первой картине, мама ко мне подошла и сказала: “Вить, ничего, если ты в школе будешь Волков, а для кино отец напишет бумагу и усыновит тебя — ты будешь Косых Виктор Иванович?” И я стал Косых. Я его тогда еще и в кино-то не видел — только знал, что он работает в Театре киноактера. Ходил на его спектакли. Первое время я его “дядя Ваня” звал, а потом он мне сказал: “Ну, ты меня можешь папой не звать — я ж тебе все-таки не родной отец; зови “батя” хотя бы или “отец”. Я его так и звал.

— А как отчим оценивал ваши первые роли?

— На эту тему у нас разговоров даже не заходило. Мне кажется, что он просто не хотел мне мешать. Он ничего не подсказывал, никогда не был на съемочной площадке. Один раз я его издалека увидел на съемках и тут же показал ему: “Немедленно уйди!” Я при родителях ничего не смог бы сыграть. Так же как в 9 лет не мог смотреть при папе-маме телевизор, как люди, например, целуются. Мне было сразу стыдно, и я уходил.

— Актер Иван Косых поспособствовал началу вашей актерской карьеры?

— Абсолютно нет. К отцу на работу я приходил всего несколько раз — мама просила меня отнести ему бутербродики. Отца снимали в картине “Пядь земли” — он играл одного из солдат. С ним в окопе сидел Саша Збруев. Это был год 1962-й. Когда сказали “Стоп!” — я отцу в окоп отдал бутерброды. Еще Збруев посмотрел на меня и сказал: “Какой у тебя парень хороший!” Никто не знал, что я сын-то не родной. И все, я убежал.

“Для съемок искали ребят-героев”

— Прошел примерно год. И вот в нашу школу приходит человек — спортивный, симпатичный. Это был Элем Климов, режиссер фильма “Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен!”. С ним пришел ассистент. Они искали определенные лица для съемок.

— То есть отбирали главным образом по лицам?

— Лицо, фигурка должна была быть исправной. Нужны были сухощавые боевые ребята, которые могли бы Костю Иночкина выручить, прыгнуть за него в крапиву длиннющую — выше человеческого роста. Ребята-герои. Выбрали из нашего класса человек пять. Повезли на машине на “Мосфильм”. А там коридор был битком забит точно такими же мальчиками, как мы, такого же роста и возраста — лет по 12—13. И тут наша бравада улетучилась: мы-то про себя думали, что уже артисты! Элем Климов спросил меня: “Ну, что ты знаешь из школьной программы?” Я, как нас учили в школе, вылупил глаза, чтобы читать с выражением, и начал: “Погиб поэт, невольник чести, ды-ды-ды-ды...”

— Ну, точно героический тип!

— Мне говорят: “Спасибо. А теперь, Витя, давай сделаем небольшой этюд”. А я, когда входил, увидел пианино. Ну, думаю, сейчас какой-нибудь этюд заставят играть. “Ты, — говорят, — подойди к пианино (тут я уже решил, что точно заставят играть) и от него иди на нас через всю комнату — но так, как будто ты идешь во время тихого часа, когда все дети должны спать, с опаской, потому что нарушаешь лагерный режим. Слегка поглядывай по сторонам”.

Я наиграл такой ужас на лице, что меня остановил режиссер: “Витя, все хорошо, но не надо играть так сильно, что у тебя дым из пупка идет от натуги”.

— Это объяснение вам помогло?

— Я постепенно стал играть аккуратнее, и Климов, выйдя из аудитории, сказал моей учительнице, сопровождавшей нас: “Все свободны, а Виктора мы прямо домой привезем. Мы еще с ним немножко поработаем”. Видно, я начинал ему нравиться — в смысле, он понял, что из меня, как из куска пластилина, можно что-то слепить.

— В роль Иночкина тяжело было вживаться?

— Дело в том, что сначала я пробовался на роль Марата. Это мальчишка, который нарисовал карикатуру на Костю Иночкина и потом перед ним оправдывается. Когда мне принесли сценарий, я прочитал: “Марат самый первый прыгает голышом, без трусов, в крапиву”. Все, мне стало плохо. Я сразу представил: что классные девчонки скажут, что на улице подумают, если узнают меня? Не дай бог, скажут: “Это тот товарищ с пипиркой, который голышом прыгал в крапиву”. Но раз утвердили, я уже ничего не мог сделать.

“Перед камерой я ревел от ужаса”

— Помните, как проходили пробы? Часто на них дают самую сложную сцену.

— Мы репетировали сцену, где я говорил: “Кость, извини, я на тебя карикатуру написал...” И было все нормально до тех пор, пока не начались съемки. Вдруг включили громадный прожектор — я оказался в ярком свете. Я стал машинально говорить текст: “Кость, извини... Дынин мне...” — и вдруг из-за этого снопа света прямо на меня в упор выезжает кинокамера. От ужаса я заревел, но текст продолжаю говорить. И плачу. В худсовете приняли сцену на ура, аплодировали. Говорили: “Вот парень, заплакал в кадре из-за какой-то ерунды, друга вроде потерял. Ну и что: потерял — другого найдет...”

— Способность легко заплакать с возрастом сохранилась?

— Приходилось плакать и потом, но не так, как некоторые маститые актеры делают: глицерин капают, чтобы он стекал по щекам, — а он долго не сохнет, на несколько дублей хватает. Или перед глазами две разрезанные луковицы держали.

У нас все было по-настоящему. Причем оказалось, что заплакать в кино — это не самое сложное. Сложнее смеяться — заразительно, долго.

— Вероятно, в тот момент режиссер в вас разглядел Иночкина...

— Во всяком случае, где-то через неделю меня опять привезли на “Мосфильм” и посадили к той будке. Я думаю: “Что ж, опять то же самое делать?” Они говорят, что “нет, ты сидишь в будке, открываешь ее и говоришь: “Здрас-сте, а это я, Костя Иночкин, это меня из лагеря выгнали...” И я в этой сцене выдавил из себя все что мог, лишь бы не лезть в крапиву в роли Марата.

— А кстати, ребята прыгали в крапиву по-настоящему?

— Еще как по-настоящему. Крапива была выше Алексея Макарыча Смирнова. Он же громадного роста — а крапива была выше него еще сантиметров на 20. И такая едкая! Правда, в осеннее время, ребята рассказывали, она хоть и кололась, но уже сильно не жгла.

— Когда же вас обрадовали, что у вас главная детская роль?

— В день отъезда. Мама собрала вещи в маленький чемоданчик, дети набились в старенький автобус, который, знаете, еще шофер ручкой открывал, — старый “газик” такой остроносый. Элем Климов нас провожал. Автобус уже тронулся, и тут до меня дошло — и я в окно ему кричу: “Элем Германович, а я-то кого играю?!” И он мне вдогонку: “Костю играешь, Костю! Тебя утвердили!” И мы поехали в лагерь, который назывался “Воркута-уголь”, — под Тулой, в городе Алексине.

— На съемках “Добро пожаловать...” кто с вами, детьми, больше всего возился из актеров?

— Больше всех — Алексей Макарыч Смирнов. Он был простой, теплый человек. Игрушки какие-то делал, по дереву резал красиво. Он ходил с нами по лесу и показывал: вот видите, на пне как будто глаз нарисован...

— Кто из маститых актеров и чем запомнился на съемках?

— Тетя Лида (так мы называли Лидию Смирнову) очень помогала нам, юным актерам, подсказывала и делала это деликатно. А как она репетировала “сирену”! Помните, в фильме ее медсестра кричала “сиреной”? И Лидия Николаевна хотела, чтобы в картину вошел именно ее голос (режиссер Элем Климов потом все-таки подложил под него звук настоящей сирены). Она постоянно отходила в сторону и вопила...

Лена Проклова взяла непосредственностью

— Интересно, если бы вас тогда не взяли на роль Иночкина — кинематограф навсегда бы мог потерять Витю Косых?

— Конечно, все могло пойти иначе. И не хотел я особенно сниматься! Мне страшно было! Единственное, о чем я думал на первых пробах: “Зачем это мне? Что я сюда, как дурак, пришел? Зачем руку поднял, что плавать умею? Сидел бы сейчас тихо, дома уроки учил”. Что мне еще не давало уйти от этого дела в сторону — у меня все фильмы шли подряд, не давая и месяца перерыва. Однажды мне пришлось сниматься в трех картинах сразу, среди них — вторая серия “Неуловимых” и “Ташкент — город хлебный”. Я летал из одного города в другой и порой утром просыпался и не помнил, в каком я городе, и только по очертаниям города догадывался, что нахожусь в Ташкенте. Директора между собой договаривались, какие сроки у меня свободны, и давали мне 5—6 дней, чтобы я туда слетал и быстро приехал на съемки обратно.

— Вам повезло на режиссеров: Климов, Митта, Кеосаян…

— Еще повезло, что я начал сниматься сразу с корифеями: Евстигнеев, Лидия Смирнова, Илья Рутберг… Сразу после первого фильма звонит Александр Митта: “Сейчас снимаю хорошую картину “Звонят, откройте дверь!”. Будешь играть главную роль. Проб не будет. Будем под тебя пробовать девочку, главную героиню”. Ролан Быков играл моего отчима, Ия Саввина — мою мать.

— Девочку долго искали?

— Перепробовали, наверное, человек тридцать — была нужна девочка разбитная, которая может и сдачи дать. И вдруг второй режиссер, Виктор Тимофеевич Проклов, говорит: “У меня внучка Лена Проклова — такая боевая девка!” Привел, все смотрят — и правда: такая непосредственная!

— Чем отличалась от других Лена Проклова?

— На пробах надо было открыть заевший замок. Другие девочки пытались это сделать слишком театрально, наигранно. А Лена с этим замком так серьезно шуровала! Видно было, что переживает, что ее просто зло берет: она и в дверь стучит, и по замку этому. И ее сразу утвердили на главную роль, больше никого не пробовали.

“Мы могли бы стать миллионерами...”

— После “Неуловимых” я подумал, что поступать буду, наверное, или в Щукинское, или в Щепкинское. И не поступаю, потому что сразу начинаются “Новые приключения неуловимых”. И Кеосаян говорит: “Никаких институтов — надо снимать, требует ЦК ВЛКСМ”. Мы же стали с режиссером лауреатами премии Ленинского комсомола. Нас наградили бесплатными путевками в “Артек” и большими собраниями сочинений Дюма, Конан-Дойля, Майн Рида. Вот только когда нас всех четверых пригласили на вручение наград, наш цыган сказал: “Книжки — это все, конечно, хорошо, но я бы лучше деньгами забрал”. Тут мы все упали! При всех сказал: “Куда я эти книжки попру? В табор?!”

— Ваша зарплата была сопоставима с успехом картины?

— Когда мы приехали в Германию, меня спросили: “Сколько миллионов вы получили за фильм?” Думаю: “Все, приплыл! Что ж мне ничего в ЦК КПСС не сказали?!” И я говорю: “Дорогие товарищи, поймите меня правильно: мы получили достаточно”. Если бы мы снимались на Западе, там бы мы стали миллионерами за одну первую серию.

— Дочка Катя видела фильмы с вашим участием?

— Конечно, и не только она — все мои дети (Кристина и Максим — дети от первого брака. — М.К.) в свое время смотрели “Неуловимых” и плакали, когда Лютый меня бил плеткой. И радовались, когда я побеждал.

— Ваши дети общаются между собой?

— Да, конечно, и они приезжают к нам в гости, и жена бывшая. Мы с ней расходились мирно, мебель не пилили, поэтому отношения сохранились хорошие.

— У вас с дочкой возникают конфликты отцов и детей?

— Ну, если только на тему, что сначала делать: уроки или гулять. Споров по поводу телевизора, как это было в моем детстве, не возникает: “ящиков” на всех хватает. Дедушка подарил ей ноутбук — я даже не знаю, как он включается, а она вовсю по Интернету шурует, какие-то игры себе ищет. В наше время, чтобы съесть мороженое, надо было идти в кинотеатр, где оно продавалось. А теперь — дома тебе и мороженое, и кинозал. Еще у Кати появился друг — огромный кот. Это Лена Проклова в прошлом году подарила нам котенка.

— Кто отвечает за воспитание Кати в семье?

— Ну, допустим, уроки я могу с ней делать. Единственное, в английском ничего не понимаю: я в школе учил немецкий. В школу отвожу-привожу, гуляю. Но пока, наверное, больше нагрузка лежит все-таки на жене. Она, кстати, в прошлом капитан милиции. Собирается скоро выйти на работу, и тогда все ляжет на меня.

— А правда, что вы шикарно готовите? Ваше фирменное блюдо?

— Да, я такой борщ варю — наваристый, ложка стоять будет. Со всеми специями. А себе в тарелку еще крошу острый красный перец — в таком виде его больше никто есть не может...



Партнеры