Одиночество Зверя

Рома Билык: “Я не хочу быть рок-музыкантом в этой стране. И поп-музыкантом быть не хочу”

20 ноября 2008 в 17:21, просмотров: 1133

Группа “Звери” едва оправилась после обрушившейся на них беды — весной затопило студию, в которой они записывали и сводили новый альбом. Материалы были уничтожены, и все пришлось делать заново. Однако теперь Рома (Билык) Зверь об этом не жалеет. Вынужденный тайм-аут дал ему возможность пересмотреть творчество и концептуально изменить подход к нему. О том, куда он смотрит в своем “Дальше”, и о многом другом “ЗД” поговорила с ним лично.

— Новый альбом уже назвали пластинкой переходного периода. Ты действительно куда-то от чего-то переходишь?

— Непонятно. Что дальше будет, я примерно хоть и понимаю, но до конца сам сейчас объяснить не могу. В любом случае это движение. Может быть, хорошо, что альбом весной был уничтожен. Может быть, это была какая-то подсказка, потому что альбом получился абсолютно другим: туда вошли другие песни, он стал профессиональней и интересней по качеству. Мы записывались на разных студиях с разными людьми, работали в Штатах, в Лондоне, в России. Не могу сказать, что техническое обеспечение студий у них отличается от наших. Отличие в людях: другая культура, другой подход, другие уши, вкусы, в конце концов. Мы отдавали песни на растерзание звукорежиссерам, и они занимались ими как хотели. А потом уже мы вносили свои небольшие корректировки, потому что всей специфики нашей музыки они знать не могут.

— Так, значит, ты теперь ориентируешься на западный звук?

— Качественный западный звук — это предрассудки. Там иное качество понимания музыки у людей, а это не что-то техническое, это мысль. Мне кажется, в целом они чуть-чуть больше разбираются, потому что у них музыка была еще в 50-х годах, а у нас толком только сейчас начинается музыка в стране.

— У тебя всегда был образ своего в доску парня, который бренчит на гитарке во дворе и поет о том, как он любит Машу или Любу. Ты решил покончить с этой дворово-пацанской аурой?

— Да я и сейчас Машу люблю, допустим. Просто я развиваюсь вместе с поколением, которое доверилось мне еще восемь лет назад, и я им доверился. Я не могу их бросить и быть кумиром только для подрастающего поколения. Потому что у каждого поколения должны быть свои отдельные кумиры и герои. А так как ничего нового у нас для подростков не появляется, приходится немного в их сторону смотреть. Но не хочется и своих оставлять, тех, которые уже рожают детей, покупают машины, устраиваются на работу… Это не уход, это нормальное развитие.

— С тобой происходит странная вещь. На концерте я слышу драйв, мне кажется, это рок-н-ролл. Ставлю диск или включаю ТВ — а там совсем другие, голимо попсовые “Звери” по подаче. Рок-музыканты говорят, что ты — это попса, попсовики считают тебя странным рок-н-ролльщиком. Вот и хочется спросить — с кем ты, мастер культуры?

— А нужно обязательно быть с кем-то?

— Необязательно, но как бы существуют некие лагеря...

— Существуют, но ни тот ни другой мне не нравятся. Поп-тусня настолько примитивна и неинтересна, что мне не хочется быть там, а рок-тусовка обманчива, завистлива… и, может быть, поп-тусовка даже лучше.

— Там у людей вместо человеческих зрачков одни доллары в глазах…

— И это честно! Они просты и примитивны. А рок-тусня завистлива и двулика — кичатся тем, что они честные, что они за музыку, за слово, за идею, что те, у кого много денег и песенки про “тили-тили-трали-вали”, — враги для них. Но сами тоже думают только о деньгах. В нашей стране мало действительно независимых коллективов: одни рок-герои зависят от олигархов или стали придворными музыкантами. То же и с поп-артистами... Знать это все и находиться во всем этом неохота. Я не хочу быть рок-музыкантом в этой стране и поп-музыкантом быть не хочу. Хочу быть просто музыкантом.

— И все-таки концертное звучание у вас намного интереснее альбомного. Почему?

— У любой группы концертное звучание намного тяжелее и интереснее. Пластинка, к сожалению, не может многого передать. Она записывается для того, чтобы человек послушал смысл, послушал песню и решил для себя: согласен он с этой песней, сопереживает он этой идее или нет. Но никак не для какого-то звукового наслаждения. Звуковое наслаждение — это на концерте: ты знаешь слова, тебе грудь пробивает, ты вместе с другими людьми произносишь эти фразы и являешься частью одного целого — песни. Можно, конечно, привносить какой-то звук на пластинку, чем в этот раз и занимались. Но, ты знаешь, большинство людей этого не поймет, им это неинтересно будет. И они отчасти правы.

В чем сила большинства? Оно выдергивает из песни самое важное, самое жирное пятно. Все остальное уже для очень развитых и умных людей.

— И ты работаешь для большинства?

— Мы все делаем для большинства, иногда даже сами того не понимая. Кто-то от своей гиперумности сопротивляется этому, намеренно идет в другую сторону. Я тоже иногда так делаю, но главное — не увлекаться, это опасная игра, так можно уйти от жизни вообще.

— Опасность в том, что ты останешься один?

— Да, вообще один. Потому что можно так закопаться… Страшная вещь. Ведь если так подумать, мир — говно. И можно прямо сейчас сказать, что ничего интересного больше не будет, потому что я все знаю: как устроено мое государство, как устроены люди и чего они хотят. И полезть в петлю. Но нужно найти место среди всего того, что тебе по большей части не нравится. Как бы ты ни хотел, чтобы все было по-другому, другого не будет. Поэтому нужно смириться и сделать вокруг себя хорошо, так, как ты любишь. Вот тогда кто-нибудь к тебе, может, присоединится, и тебе будет легче.

* * *


— Почему в альбом вошли и старые песни?

— Некоторые песни, скажем так, созрели, пришло время, появилась возможность их воплотить. “Глазки”, например, я не знал, как сыграть, какую аранжировку придать, пробовали и так и сяк — не нравилось. Видимо, нужно было больше усилий приложить к этой песне, а времени не было. Последние два альбома, честно могу признаться, делались в режиме “нет времени”. Это сейчас я понимаю, что можно было по-другому сделать, но все равно не жалею, что они такие, — это к тому, что ты говорила по поводу разного звучания пластинки и концертов.

— Про первый альбом я бы так не сказала…

— Первый альбом делался двумя людьми — мной и Сашей Войтинским. Мы работали над ним полтора года, закопались в материале — у нас было по 15 аранжировок на каждую песню, которые, в принципе, мало чем отличались.

Там много каких-то мелких звучков, сделанных с любовью, дополнений, штрихов. Как будто ты быстренько обжарил мясо и долго его украшаешь помидорчиками, шафранчиком, листочками, кремом.

— А сейчас — мясо, которое долго жарилось?

— Это полусырое мясо, но оно хорошее, свежее.

— Ты по вечерам ходишь гулять по бульварам?

— Очень редко. Я иногда жалею, что слишком замкнут. Обстоятельства так сложились, что я определенной части общения с людьми лишен. Это и ежу понятно — не могу делать все, что могут обычные люди. А я еще человек достаточно скромный, не могу сказать: “Я известный, пропустите меня без очереди!” Я, наоборот, прячусь. У меня узкий круг знакомых и друзей, и не всегда я могу с людьми из этого круга встретиться или даже созвониться. Мне лучше одному побыть, чем кого-то напрячь. Поэтому я выхожу иногда на улицу и иду на контакт с незнакомыми людьми.

Бывает, сам заговариваю. Или люди со мной начинают разговаривать. Когда понимаю, что человек вроде неплохой, вменяемый, могу с ним посидеть, выпить, пообщаться. Но, как показала практика, второй раз я с этим человеком не встречаюсь. Мне нравится спонтанность знакомства и общения.

— В одной из песен группы “Ромео должен умереть” есть такая фраза: “Я в зеркало пялюсь, я вижу и не узнаю… я вижу большую звезду”. Как у тебя с самовосприятием?

— Я всегда себя узнаю, у меня нет таких переживаний. Я вообще изначально не думал именно об этом — о славе какой-то. Наверное, из-за того, что я где-то в чем-то узконаправленный и примитивный, как лошадь со шторками на глазах.

“Там круто, там концерты, там музыку нужно писать, можно сделать любую песню и она понравится” — вот мои шторки. А слава — что это вообще? Слава — когда люди твои песни поют на концерте. Это есть любовь и самое главное, для чего должен жить музыкант, — общение с публикой. А остальное прилагается, прилипло к заднице, извините.

— Вы делали мультик про “Зверей”. Чем дело кончилось?

— Мы собирались делать мультсериал о группе. Но когда начали копаться, оказалось, что это такой дорогостоящий продукт — дороже, чем кино снимать. Концерты важнее, чем рисование мультиков, — это все из разряда хобби. Делать одежду тоже хобби.

— А ты ее сам рисуешь?

— Есть группа художников. Мы с ними делимся идеями, они рисуют, а потом мы это все вместе дорабатываем. У нас такое коллективное творчество. Но я бы не назвал это бизнесом. Как бизнес это дело убыточно. Это делается для себя и для людей, для друзей, знакомых, для тех, кому кайфово носить майку, которой больше ни у кого нет. У нас же очень небольшие тиражи, такие, что я сам могу проконтролировать качество. А большое производство ты уже не проконтролируешь, к тому же это большие деньги. Таких денег у меня нет, и заниматься этим мне не хочется, потому что это уже бизнес будет. Я все-таки музыкант, а не сбытчик шмотья.

— Насколько ты сейчас доволен тем, как все у тебя складывается? Ты живешь так, как хотел?

— Я, в принципе, всегда жил как хотел. Может быть, многое потерял… Но абсолютно не жалею, потому что понимаю: настоящая свобода — когда ты делаешь то, что хочешь, а не гонишься за чем-то более выгодным. Я вообще счастлив, исключая какие-то моменты, когда грустно. Всем же людям бывает грустно. А так я ни от кого не завишу. Только от публики своей — и все. Они меня, слава богу, любят, поэтому я могу себе многое позволить. Многие могут тебя прижать — государство, например, может обязать пойти сыграть за какую-нибудь партию политическую или еще что-нибудь. А у меня есть такая стена, которая защищает, — огромная стена людей. И благодаря им могу сказать: “Нет, я этого делать не буду”.



    Партнеры