mk.ru : Московский комсомолец

“Я фаталист”, — говорит Козаков на пленке, которую я храню. “Что действительно пугает — это как лихорадит Землю… Кажется, мы стоим на грани. Куда весь мир катится?..” “Главное, чтобы у человека было мировоззрение, тогда многое воспринимаешь по-другому…” “Я чувствую, что это интервью 70-летнего человека…” “Поймите, я не жалуюсь. Бывают жесточайшие депрессии, но я живу гармонично. Да, новые работы не показывают или показывают в такое время, что люди уже спят… Но по большому счету я же знаю — я же это сделал!!! Мандельштам кому-то кричал: “А Христа печатали? А Будду печатали?”. И смешно, и потрясающе…”

Так случилось, что в тот раз Михаил Михайлович много говорил о смерти. Может, к этому нечаянно подтолкнула и я. Однажды, придя к Козакову, я застала его за разбором личных архивов — он стоял на полу на коленях, а вокруг лежали фотографии, конверты, ему было очень важно оставить детям свое главное наследство — духовное. Вот в новой беседе я и коснулась темы завещания… Но вообще в тот вечер весь разговор был о главном: о возрасте, о славе, о любви, об отношении к деньгам, о смысле жизни, об алкоголе, о последнем часе... Я еще волновалась: не получается ли, что ответы на такие важные вопросы — лишь выплеск чувств и переживаний сегодняшнего дня, а назавтра разговор мог бы получиться совсем другим? На что Михаил Михайлович сказал: “Будь я в другом настроении, в моих ответах могло бы быть больше отчаяния или больше легкости, но я бы рассказал все то же самое...”

Вот отрывки из нашей встречи...

Зачем жить?

— Могут подумать: “Вот, жалуется — то не показывают, это к юбилею лишь после часа ночи в программе”. Да ни черта я не жалуюсь. Я просто пытаюсь понять, что происходит. Я много езжу, читаю по всем городам и весям сложные стихи, вот в Норильск полечу... Спрос есть. Похвастаюсь. Везет меня тут простой мужик. Узнал, несмотря на большие изменения во внешности (я с седой бородой), говорит: “Товарищ Козаков, я вас уважаю, но знаете, чего больше всего люблю?” Я думаю, скажет: “Человек-амфибия” или в крайнем случае “Покровские ворота”. А он: “Больше всего мне нравится, как вы стихи читаете — Пушкина...” Или — мне глаза оперировали, и санитарка пожилая говорит: “Ой, вы знаете, когда вы стихи читаете — мы слу-ша-ем!”. Я подумал про себя: “О, Миша! Вода камень точит: не зря я, как городской сумасшедший, всю жизнь читаю стихи и люблю это. Пушкин для меня после Христа — второй человек. Но тот — Богочеловек, а этот — человек от Бога”. Я далек от мысли, что вся страна так относится к моему чтению, но если попадаются такие люди... Значит, не зря все это. И живу не зря.

Справка "МК"

Михаил КОЗАКОВ родился в 1934 г. в Ленинграде. Его отец — известный писатель, мама сотрудничала в издательствах. В квартире Козаковых часто бывали Шварц, Зощенко, Анатолий Мариенгоф, Анна Ахматова. После окончания учебы Миша поступил в Школу-студию МХАТ. На последнем курсе он дебютировал в кино — роль Шарля Тибо в картине Михаила Ромма “Убийство на улице Данте” стала для него первой удачей. Работал в театре (им. Маяковского, “Современнике”, им. Моссовета, на Малой Бронной, МХАТе, “Ленкоме”). Правда, отношения с режиссерами не всегда складывались просто, и он часто переходит из труппы в труппу. Своими учителями в театре Михаил Михайлович считал Охлопкова, Ефремова и Эфроса, каждый из которых обогатил его как актера и как режиссера. На сцене Козаков создал немало запоминающихся образов, а в “Гамлете” ему довелось исполнить роли как самого принца, так и Полония, а также Тень отца. По этому поводу Михаил Михайлович шутил: “В “Гамлете” мне осталось сыграть только череп Йорика”...

Одновременно Козаков успешно снимался в кино. Самые знаменитые его роли — Сильвио (“Выстрел”), Педро Зурита (“Человек-амфибия”), Джек Берден (“Вся королевская рать”). Комедийный талант раскрылся в таких картинах, как “Здравствуйте, я ваша тетя!”, “Соломенная шляпка”, “Комедия ошибок” и др. Всего Михаилом Михайловичем создано более сотни киноперсонажей, а образ Феликса Дзержинского Козаков воплощал на экране трижды!

В 1978 году Козаков дебютировал как кинорежиссер, поставив на телевидении фильм “Безымянная звезда”, а в 1982 году на экраны вышли знаменитые “Покровские ворота”. В годы перестройки Михаил Михайлович уехал в Израиль, играл и режиссировал в Тель-Авивском камерном театре, но через четыре года вернулся. “Я всегда хотел жить только в России и очень надеюсь дожить здесь до конца своих дней”, — признавался актер. Козакова не стало 22 апреля 2011 г., он находился в Израиле (здесь живут его младшие дети: сын Миша и дочь Зоя), где лечился от рака.

У меня ведь нет другой жизни, кроме моего труда. Я не содержу рестораны, не заседаю в Думе. Я рассуждаю как артист. Вы можете себе представить Ахматову, заседающую рядом с Жириновским? Если бы вдруг вы узнали, что я решил баллотироваться от Пензенской области, — это было бы странно. Или вы бы узнали, что я хозяин ресторана “Очи черные”, — разве это не странно?..

Я не хочу быть воспринят как человек, недовольный своей жизнью. Есть много радостных вещей. Вот я люблю эту однокомнатную квартиру. Я рад, что у меня есть близкие, друзья. Что все бывшие жены и дети здоровы. В этой квартире есть все, что мне надо: музыка, книги, фотографии друзей. Я живу в этом своем мире, и для меня эти фотографии — живые. Я с ними внутренне связан. Мне это помогает сохранять чувство, что все эти люди со мной, даже если многих нет на свете... Человеку много-то не надо на самом деле. Я даже думаю, скажи мне: “А хочешь пятикомнатную квартиру или... виллу?” Я отвечу: “А что я буду там делать? Ходить из угла в угол или с этажа на этаж? Зачем?” Я все равно никуда не денусь от того, на чем был воспитан. Допустим, бывал я у Дмитрия Дмитриевича Шостаковича. У него дача под Ленинградом. Государственная. По тем временам хорошая считалась. Одноэтажная. Но ведь эта дача пришла к Шостаковичу сама. Он же ничего не делал специально, чтобы купить. Если бы ему сказали: “Поступись творчеством — и получишь дачу, схалтурь”, — он не стал бы это делать...

— Не хочется повторить за Екклезиастом: “Все суета сует, и нет пользы человеку от трудов его под солнцем”?

— Книга Екклезиаста — гениальное сочинение. В каком-то смысле и правда все “суета сует”. Но есть и другой взгляд: делай, что тебе велит долг, а там будь что будет... Ты — как пустой сосуд, а уж если в тебя что-то налили, береги это содержание и приумножай, обрабатывай и тихо радуйся, что налили, что ты не пустой. Самое дорогое, за что я благодарен Богу, — что я еще хочу что-то делать. Вот как надо рассуждать, а не думать: сколько мне за это дадут, какие звания или крестики повесят или в каких глянцевых журналах мою рожу напечатают.

Далек от мысли, что “душа в заветной лире мой прах переживет и тленья убежит”. Но мне небезразлично, чтобы (если мир будет вертеться) мой правнук взял книжку или посмотрел на видике что-то такое, что его прадед наляпал, и — радость вдруг получил. И, не зная меня, узнал меня, и ему не было бы стыдно. Вот хотя бы так, а не то что “слух обо мне пройдет по всей Руси великой”... Смерть — это тоже часть жизни. И как это ни трудно, но можно и нужно учиться умирать. Что будет после смерти? (Замолкает, потом, смеясь, говорит: “Посмотрим!”) А если даже ничего — знаете, мне и такая мысль приходила, это плохая фраза для христианина, которым я себя почитаю. Но если даже ничего — тьма, безверие, — то, пока я был жив, Бог тоже был жив — во мне... Все суета сует? А вы знаете, иногда приходят и эти мысли в голову. Трудишься — а это не показывают, и все вроде впустую... Замечательный эпизод: пришел некто к Мандельштаму и вдруг видит, как Мандельштам с лестницы почти сталкивает какого-то господина и кричит ему: “А Будду печатали?! А Христа печатали?!” И смешно, и — потрясающе.

О завещании

— У меня юридически все составлено. Не потому что я распоряжаюсь: кому ложку, кому вилку. Но есть какие-то желания, связанные с моими представлениями о том, где я хочу быть похоронен. Не хочется об этом говорить, но — с отцом. Не хочу никаких общественных проявлений: насмотрелся на похоронах на фальшь. Указал, кто душеприказчик, как поступить с моими дневниками. Я написал. Нотариус запечатал. Никто не читал. Это мое личное дело.

О возрасте

— Иногда я чувствую себя ребенком. Иногда чувствую, что прожил уже много жизней. Мне повезло: я играл Гамлета, Фауста, Лира... Это все (если ты играешь, если ты сам серьезно к этому относишься) начинает на тебя влиять. И думаешь: “Эй, ведь ты же эти слова говоришь со сцены? Так ты им и в жизни соответствуй!” Вся система Станиславского, если хотите, — система оправдания нашей весьма сомнительной профессии. Если ты в молодости выходишь покрасоваться — смотрите, какой я красивый, талантливый, сексуальный! — это проституция. Это — грех. Если же ты, грубо говоря, санитар Бога — тогда все можно!

Актер — профессия зависимая. Одно из несчастий: что дадут, как велят... Я был бы глубоко несчастным, если бы я был только актером. Не хочу сказать, что все у меня светло, гармонично. Депрессии бывают отчаянные.

О славе

— Что думаете о славе? Вот Андрей Болконский готов был все за нее отдать.

— Да, когда в небо смотрел. Ну а потом-то он к другому приходит, за что я и люблю Толстого. У меня такого не было. Когда у меня бывал удачный концерт (я стихи читал), я думал: “Вот! Отслужил свою мессу”. Это потрясающе. На сцене такое реже бывает. Могу сказать: “У меня были такие секунды, когда думал: вот сейчас я живу, а до этого и после этого — ерунда”. Все остальное получится, если найти главное.

Мне повезло. Я очень рано почувствовал, что такое быть популярным. Еще не зная моей фамилии, мне шептали вслед: “Вон, смотри, идет тот, который играет в “Убийстве на улице Данте”. Это очень здорово, что я “съел” эту “популярку” в 21 год. И понял: не в этом суть! Так смешно бывает, когда молодые актеры балдеют от того, что им выстилают ковровые дорожки, а они каких-нибудь бандитов сыграли.

... ТВ я смотрю редко. Газеты, извините, я запретил себе читать. Не потому что ругаю их. Это засасывает. Я и про себя не читаю. Расскажут. В театре повесят — приду прочитаю. В молодости иначе: бежал за газетами, если знал, что про меня пишут. И читал не только из тщеславия. Раньше газетная публикация — это было серьезно: тебя могли закрыть или вознести. А сегодня дикое количество газет. Кто их читает? Лучше толстые книги. Я их читаю постоянно. Иногда по две книги сразу. Жизнь к концу, а столько не прочитано — вот еще в чем грусть-тоска. Я не понимаю людей, которые говорят: “Мне скучно жить”. Трудно — да. Даже трагично порой. А вот скучно — скучно не бывает. Бывает так грустно, что и жить не хочется.

Об алкоголе

— Вопрос об алкоголе — один из сложнейших. Я пишу в новой книге главу такую: секс, любовь, алкоголь, деньги, власть. Пытаюсь сам разобраться в этом. Деньги и власть — самое (для меня лично) простое. А вот секс, любовь, алкоголь — загадочные вещи. Нет тут одного ответа: истина в вине или гибель? Шутка старая: “Пить или не пить?” — но она как гамлетовский вопрос для меня.

О женщинах

— О женщинах отвечу цитатой из Толстого: “Я о женщинах тогда всю правду скажу, когда лягу в гроб. Подниму крышку, скажу — и закроюсь!” Я даже думаю, что о любви я все в тайные дневники обрушу. Пусть они лежат и лежат. А лет через тридцать, если кому-нибудь будет интересно, — пусть прочтут. И то только близкие.

Остался его голос, его лицо, его книги, его дневники… Теперь я спрашиваю про себя: “Михаил Михайлович, где вы?..” И отвечаю: “А даже если — небытие, тьма, безверие, — но пока живы люди, которым вы дороги, в чьей душе вы что-то изменили и еще измените, в этих людях живы и Вы…”