ТАКСИ ДЛЯ ЖИТЕЛЕЙ ШВАМБРАНИИ

5 февраля 1999 в 00:00, просмотров: 225

Забота о населении, как известно, у нас лежит на плечах самого населения. Но жизнь преподносит приятные сюрпризы. Большинство москвичей не знает, что в нашем городе, благодаря усилиям мэрии, работает такси для... инвалидов. Что говорить, это несомненно полезное начинание. Разница между инвалидом и здоровым не в увечьях, а в отсутствии выбора. Столичный инвалид-колясочник, например, не может посетить Большой театр, планетарий или синагогу в Отрадном без посторонней помощи. Он не заедет в автобус, не спустится на эскалаторе, не заберется на высокий тротуар. Но рано или поздно все сдвигается с мертвой точки. Мэрия захотела, подумала и решила инвалидов возить куда им вздумается на комфортабельных автомобилях Горьковского автозавода. А "МК" захотел, подумал и решил отправить своего репортера в спецтакси шофером — общаться с особым контингентом. Родинки Кольнуло сразу, как только она вышла из подъезда. Но я не понял, что произошло. По всем правилам положено ждать не более десяти минут. В самый последний момент она вышла из-за огромной деревянной двери — маленькая, хроменькая, в каком-то сногсшибательном берете и голубом шарфе. "Здравствуйте", — сказала она. Положила палку в салон, села. Я догадался помочь ей занести ноги. Она вскрикнула и скорчилась. "Вы знаете, — сказала она, пытаясь найти ручку над головой, — там что-то..." Она с трудом подтянулась на сиденье. "Что?" — спросил я. "Мне неудобно, — сказала она. — Нет, не здесь, а внизу". Я заметил, что один сапожок расстегнут. "Застегнуть?" — "Мне очень неловко вас просить, — сказала она. — Колет что-то в ноге". Я снял сапожок. "Нет, нет", — слабо запротестовала она. Я подтянул смятый на пятке колготок, вложил маленькую ступню назад и застегнул молнию. И снова что-то заставило меня подумать, что не зря я встретился с этой женщиной. Я проверил, плотно ли закрыта ее дверь, и мы поехали на кладбище. Всю дорогу было ощущение, что она хотела поговорить, но стеснялась меня отвлекать. Я спросил, не дует ли в окно. Разговора не получилось. А когда мы подъехали к кладбищу, она замерла и перестала замечать все вокруг. Она даже не посмотрела на бортовой "ЗИЛ", который перевернулся посреди Сущевского вала. Я въехал в ворота, помог ей выйти. Здесь я должен был прождать полчаса. Она медленно шла по обледенелой дорожке, ставя правую больную ногу ступней поперек дорожки. Потом повернула и исчезла из виду. Минут через двадцать я увидел ее, она поскользнулась и упала бы в лужу, если б в последний момент не ухватилась за изгородь. По губам я понял, что она сказала: "Ой! Саша", и я помчался к ней. Когда мы шли под ручку к машине, я понял, в чем дело. Я подумал, что жизнь рано или поздно скрючит меня точно так же. И я буду ходить медленно, смотреть под ноги и не верить ни одному их шагу. И что буду такой же маленький и слабый, как женщина, которая шаркала рядом с мной. И эта мысль была посильнее мысли о смерти, о которой впервые думаешь в детстве. Я про детские мысли и не помню, а эта пробрала до костей. Она отдала мне получасовой талончик. Потом, видимо, не выдержала и сказала: "Вы знаете? — и посмотрела на меня снизу и сбоку, как интеллигентные и неуверенные в себе люди пытаются отгадать собеседника. — Мы каждый год, до самого последнего времени, ездили с ним на юг, — она сверлила меня глазами, но замолчать не могла. — Каждый день утром он вставал и белой краской, кажется, акварелью, — женщина опустила голову, — старательно замазывал мне... родинки. Понимаете? Кисточкой, чтобы они не выгорали на солнце..." Она ушла в подъезд, и за ней закрылись двери. Извозчики Как у нас водится, автокомбинат №3 (легковой) узнал о том, что он будет "таксировать" инвалидов, случайно. Из газет. Услуги "спецтакси" автокомбинат оказывает с июня 95-го года. К этому времени мэрия выделила "извозчикам" первые 20 "Волг" из 80 обещанных. Что тут началось! За первый месяц работы такси выезжало всего 12 раз. За декабрь 1998 года — 1937 раз. Поток растет. Инвалиды ожили и закидали руководство комбината благодарственными письмами. С другой стороны — они обрывают телефоны, ругая сервис на чем свет стоит. Огонь обид принимает на себя "главный по инвалидам", руководитель эксплуатационной службы. С претензиями он разбирается просто. Он их слушает. Инвалиду необходимо выговориться. Может, к нему опоздали на две минуты, может, ему голос диспетчера не нравится или от водителя пахло "шипром", может, он дозвониться не может, или машин не хватает, или к нему в воскресение ехать не хотят. "Да, — говорит начальник, — я вас понял. Разберемся". В спецтакси существуют жесткие правила поведения шофера с клиентом. Например, нельзя возить пьяного инвалида. А если 9 Мая, день рождения, просто хорошее настроение? Тогда можно. Нельзя перевозить собак или кошек. А если на дачу, на все лето? Тогда можно. Запрещаются перевозки далее чем на 80 километров. А если дача за 101-м? Тогда можно. И т.д. Словом, жизнь бурлит и дело ширится. В первый месяц кризиса сервис висел на волоске, но перевозок никто не отменил. Сумму оплаты не повышали. Инвалид расплачивается с шофером талончиками на 15, 30, 45 минут и один час. Талончики он выкупает в городском ВОИ за полцены — один час — 28 рублей. К слову, "инвалидная" деятельность комбината составляет всего 7 процентов от общей его занятости. Я спрашивал: как насчет морального удовлетворения? Полное — все отвечали, виновато потупив глаза. Диоген Понятия не имею, откуда у пацанов были талончики. Может, ограбили кого-нибудь. В адресе диспетчер указала Белорусский вокзал. Я подъехал точь-в-точь. На тротуаре стоял пацан лет пятнадцати с разбитой губой, а рядом с ним — малец. Малец сидел на тележечке с колесиками и в руках держал два засаленных бруска, чтобы от тротуара отталкиваться. Короче, у него было только полтела, от пояса и выше. Они сели. Тот, что с разбитой губой, тут же захрапел, а малец перекатывался сзади по коврикам: шурух-шурух. Словно ему не стоялось. В окна он видел только куски серого неба да крыши домов. Тут он решил закурить. Только разжег, я ему: — Здесь как бы нельзя курить. После вас могут сесть пассажиры с аллергией на табачный дым. — А че ты "как бы, как бы..." — откликнулся малец. — Скажи твердо: но смокинг! — Но смокинг! — твердо сказал я. — Это правильно, — сказал малец и добавил совсем примирительно: — Но выпить у тебя можно? Я ничего не ответил, а он достал из-за спины рюкзачок, из рюкзака бутылку и приложился, как горнист. Потом малец неожиданно заявил: — Слушай, у меня к тебе просьба, слышишь? Спроси меня... вот так... с участием... отчего я, такой молодой и умный, а пью, как лошадь. — Отчего же ты, такой молодой, — участливо сказал я, — а пьешь, как... — О, — торжественно сказал малец и поднял указательный палец, — человеколюбие! Вот в чем дело. Зеркало заднего вида я опустил в глубь салона, чтобы рассмотреть философа. — Будем рассуждать от противного, — сказал он, — предположим, я не пью. Тогда ты — обыкновенная человеческая скотина. Не надо спорить. Ты меня презираешь. Вслух не говоришь, потому что похож на вежливого придурка. Ты меня презираешь потому, что я калека, инвалид, неукомплектованный ногами. Соображаешь? Ну это как сытый и голодный. Теперь понял? Теперь я. Вот я выпил. Что происходит: сосуды расширились, в мозгу сигнал "принять". Полторы минуты — и я счастливый человек. И самое главное, чувствую всей задницей, что без памяти люблю людей. Все добрые, ласковые... и ты тоже... Про гормон счастья слышал? — Куда? — оторопело спросил я. — Ну и контингент подобрали, — тяжело вздохнул малец, — а по морде не скажешь. Короче, — он заговорил решительно и жестко, — в жизни ничего изменить нельзя. Посмотри на меня, и все поймешь. Но приспосабливаться надо. Никуда не денешься. Водка стирает грани между реальным и желаемым. И смягчает существование. Вот! Поэтому и пью. И пить буду! — он помолчал и добавил с рассудительностью: — Опять же, согревает. При нашей жизни-то. Но тут как будто и сверху, и снизу завыли сирены, черные "Волги" метнулись очередью, и какой-то испуганный частник опрокинул коричневую лужу на мое лобовое стекло. Короче, я услышал только последние слова. Малец рассуждал: — ...и поэтому отсутствуют соосности базовых узлов. Я понял, что собеседник из меня никудышный, и сказал: — Вот вы и приехали. Оглядки У нас привыкли оглядываться на Запад. Оглянитесь и сейчас. Небезызвестный город Нью-Йорк ныне 100-процентно приспособлен к жизни инвалидов. Здесь нет ни одного общественного места, где колясочник не чувствует себя полноценным человеком. Но это случилось не сразу, даже там у них "в цивилизациях" инвалиды бились за свои права. Даже перегораживали хайвеи своими колясками и парализовывали жизнь в городе. В 90-м году в США приняли закон об инвалидах. Не хочется травмировать вам психику, но Сенат выделил на нужды инвалидов... 20 млрд. долларов. Само собой, крупные европейские столицы мало чем отличаются друг от друга в деле приспособления городской среды. Что сказать о нас... Мы несравненно лучше китайцев... У нас, например, на станции метро "Алтуфьевская" есть подъемник для инвалидов. Единственное достоинство его в том, что он единственный в городе. У китайцев, по информации ВОИ, подъемников нет. Затем у нас есть несколько вагонов с купе для "колясочников" — в поездах на Санкт-Петербург, Воронеж и Брянск. Это купе шире обычного почти в два раза, и там есть низкий умывальник и поручни. Зато билетов не достать. В кассах прикидываются дурачками и говорят, что понятия не имеют, о чем речь. Купе пользуются здоровые и богатые. Туалеты для инвалидов есть в нескольких крупных музеях столицы. На улицах, сами понимаете... Есть всего два отделения Сбербанка, куда инвалид въедет без проблем: на Люсиновской улице и на улице Римского-Корсакова. Нет ни одной приспособленной аптеки, магазина, гостиницы. В мэрии нет специального лифта. В Департаменте по реабилитации инвалидов (!) перед подъемником приходится преодолевать крутую лестницу с сотней ступенек своими силами или силами людей с доброй волей. В Большом театре всего два года функционировали места для колясочников и опорников — в 14-м ряду партера. Сегодня — нет. Только к МХАТу на Тверской и к Театру им. Гоголя можно добраться на коляске, и то... архитекторы этого не предусматривали, покатый въезд получился сам собой. Случайно. Страна Швамбрания Вершина айсберга — это ощущение бездонности. Рядом сидит человек — волей судьбы с неподвижными ногами. Мне бы взять и изменить его жизнь! Кажется, что от него пахнет домашней пылью. Я везу его длинной дорогой, чтобы показать Москву. Чтобы увидеть, как он смотрит. Радуется ли? Блестят ли его глаза? Мне не очень видно сбоку. Я спрашиваю: хотите в центр? А он говорит: как вам удобнее. Мне удобнее вообще не знать, что существуют неподвижные люди... Мы едем по бульварам. А потом по Знаменке. И когда улица обрывается вниз, к Кремлю, я жутко хочу почувствовать, КАК У НЕГО захватывает дух при виде вечных кремлевских башен. Потому что в этом случае мы — "безногий" и "ногастый" — станем равными друг другу. Но за Боровицкими воротами он говорит, обращаясь к жене: "А здесь в Брежнева стреляли". И голос у него будничный, как закипающий чайник. ...Сзади меня сидит парень. Не знаю, как его болезнь называется. Он безотлучно пребывает в своей стране Швамбрании. Он смотрит в окно на свои швамбранийские светофоры и перекрестки и мычит, когда мы останавливаемся, а не едем. Рядом сидит его мама. Мне страшно, потому что я не живу в его Швамбрании и не знаю тамошних правил. А ей не страшно. Хотя она тоже не живет в Швамбрании. Вот так делятся все люди. Те, кто боится, придумали себе защиту от страха — жалость. Жалельщик — это хитрый трус. А женщина красивая, хотя у нее лицо бледное, как стираная простыня. Вся красота ее на дне глаз. ...Она только чуть-чуть приволакивала маленькую ножку, и все. Но я забирал их из интерната на Профсоюзной. Там во дворе лежит огромный снежный ком. Девочки и мальчики с удивленными лицами и искривленными ногами выбегали во двор и пытались превратить ком в пыль. Мама села вместе с ней. Девочка болтала. Я слышал разумный голос, который рассказывал про свой портфельчик. Мельком видел живые черные глаза в блестящей оправе изящных очков. Ничего не говорило о том, что она не такая, как все. Только маленькая ножка, которую она приволакивала, но я увидел это в последний момент, когда она уходила в подъезд. И тогда я понял, что самое разумное сейчас, — вырваться из машины. И бежать. Физическое напряжение разбавляет страх. Примчаться домой, схватить маленького родного человечка, который шмыгает носом и растирает сопли по лицу точно таким же жестом, как ее отец... схватить, прижать и подарить себе таким образом иллюзию защиты, обманчивое ощущение, что пока все осталось по-прежнему и что он здоров, этот родной мотылек. Братья ли все люди? А бабуся с Кременчугской улицы — вся в лиловом, даже веки и будильник "Ракета" на коленях, — заставила меня поверить, что все люди братья. Ее выкатили из подъезда на коляске. Она била помощника по рукам будильником и кричала: "Я сама, я сама". Она посмотрела на меня и сказала: "Ну, давай, Жакоп, гони". Я завел машину. Она тут же сказала: "Тебе надо постричься, Жакоп". "Хорошо", — сказал я. На Аминьевском шоссе Лиловая открыла окно и дотянулась до серебряного "Мерседеса", замеревшего у светофора. Показался мужик. "Жене изменяешь?" — крикнула она. "Дура, что ли?" — сказал мужик, видимо, первое, что пришло ему в голову. "Жакоп!" — взвизгнула бабуся. Потом она рассказала мне, что ее лучшая подруга — сволочь. "Ну, ничего, Жакоп, я нассу ей в кофе, — так она резюмировала рассказ. — Что ты молчишь?" — спросила она. "Какой кофе?" — спросил я. "Пеле гольд", — серьезно сказала она. Так она доставала меня всю дорогу. Я переживал за будильник, которым она потрясала, как оружием. Как вдруг она замолкла, посмотрела на часы и тихо произнесла: "Я писить хочу". — "Вы это делаете по расписанию?" — съязвил я. "Сейчас обдуюсь, миленький, скорее". — "Что скорее?" — "Остановись, ой мамочки, умираю". С крайней левой полосы, как бешеный таксист, я вырулил с Садового кольца на Малую Бронную, прижался к ограде, за которой был чахлый палисадник, и выскочил. "Что делать-то?" — кричал я. "Что, ты никогда не мочился?! — визжала Лиловая старуха, гримасничая от нетерпения. — Держи меня". И я, как идиот из Армии спасения, взволок на себя старуху с мертвыми ногами, оттащил ее еще на несколько шагов в глубь палисадника, стянул одежду, посадил к себе на полусогнутые колени и держал за дряблые ляжки, пока она облегчалась. Она моргала лиловыми веками. Затылок у нее был вымазан чем-то жирным, как свиное сало. Знаете, что она сказала мне на прощание? — Мужчинам мстила и мстить буду. Так мне и надо.




Партнеры