“БЕЛОЕ СОЛНЦЕ...” В КЛЕТОЧКУ

6 февраля 1999 в 00:00, просмотров: 359

Hиколай Годовиков (он же — Петруха в "Белом солнце пустыни") был беспризорником, киноартистом, бомжем, заключенным. Но тунеядцем так и не стал Биография Николая Годовикова — легендарного Петрухи из легендарного фильма — напоминает американские (а лучше сказать, русские) горки. В середине 60-х удачный дебют в кино — роль беспризорника в "Республике ШКИД". Следом роли в фильмах "Женя, Женечка и "катюша", "Белое солнце пустыни", "В черных песках", "То далекое лето", "Последний день зимы". В 1979-м — тюремный срок по ныне отмененной "статье Бродского" "за тунеядство". За первым — второй срок, уже за квартирную кражу. В 1988-м Годовиков играет фронтового связиста в фильме Отара Дугладзе "Взрыв по заявке". И снова — кража, суд, "Кресты". Сейчас Николаю Годовикову — сорок восемь. Он работает маркшейдерским рабочим в питерском "Метрострое", а по субботам исполняет на сцене театра "На Софийской" роль бездомного пса по кличке Головастый в спектакле "Прощай, овраг!"... иколай Львович, вам никогда не казалось, что вас как актера недооценили, не востребовали? — Я, может, где-то сам себя не востребовал. Но так уж вышло. — А как же народная любовь, популярность? — Да не было у меня никогда особой популярности. На меня и внимание-то по большому счету обратили только после 30-летия "Белого солнца пустыни", когда показали юбилейные телепрограммы. А до этого мало кто замечал... Конечно, если бы раньше писали обо мне и по телевизору показывали — может, я и в тюрьме бы не сидел, и жил бы неплохо... Говорят, в жизни надо пройти огонь, воду и медные трубы. Я все прошел, а медных труб — славы то есть, — испытать не пришлось. Когда "Белое солнце пустыни" вышло на экраны, я был в армии. И столько кинорежиссеров, оказывается, хотели видеть меня в своих картинах. Но я этого не знал: в часть приходили приглашения, а начштаба, гад, складывал их у себя в сейфе. Когда уходил на дембель, он отдал мне пачку повесток и говорит: "Вот тебе, артист, снимайся!" А я ему: "Ну, спасибо! Порадовали". — Значит, все началось с начштаба... — Все беды начались в 76-м, когда я разошелся с первой женой Галей (у меня от нее осталась дочка Маша, ей скоро 25). А Гале было 26, когда мы поженились, она была старше меня на 4 года. И она свою молодость где-то там, как говорится, проиграла. А я сошелся с ней сразу после армии и гулянками еще не переболел. Хотя тогда был хреновым семьянином, отвлекался от семьи... Но чувство ответственности за нее все же было! И если я совершал какую-то оплошность, меня угнетала совесть, я пытался все исправить, себя одергивал, утихомиривался. Но столько энергии было нерастраченной! К сожалению, Галя как человек бытовой меня во многом не понимала. Я вынужден был — во благо семьи — идти туда, где вообще отвратно было находиться, но нужны были деньги. — Отвратно — это где? — Я пошел на кожевенный завод. Работал сушильщиком кож. Потом уволился, и сразу вроде легче стало, ступор внутренний пропал. А так... по жизни кем только не приходилось работать — был и слесарем, и строителем, и грузчиком, и варщиком фруктов на кондитерской фабрике... — Вторая жена вас понимала лучше? — Не знаю, можно ли назвать ее женой... С этой женщиной я познакомился уже после второй сидки — в местах не столь отдаленных. Звать ее Римма. Когда кончился прокурорский надзор, я собрался в Питер. А она позвала жить к себе, в Вырицу. Она выпивала, курила, и еще у нее была беда: до меня вышла замуж, хотела ребенка, но — не получалось. А я такой человек: если живу с женщиной, то остаюсь ей предан до конца. И даже при всех ее минусах стараюсь в себе копить плюсы, чтобы ни в чем не чувствовать к ней неприязни. Когда Римма забеременела, я положил ее на сохранение, она и курить, и пить бросила и родила пацана, Артема... Так я и остался жить у нее примачком. Подумал: может, действительно это моя семья? Стал ночным сторожем в вагоне-ресторане, но потом не поладил с начальством, пришлось уйти. Остался без работы, очень трудно было снова устроиться — с моей-то биографией. И вот однажды пришел домой, смотрю: мои вещи на улицу выставлены, входная дверь закрыта, а в квартире — полуторагодовалый сын, который не понимает, что происходит, что нас разлучают навсегда. Римма с тещей мне в окне кулаками грозят и нелестные эпитеты выкрикивают, а рядом Артем смешные рожи корчит. У окна стол стоял, и он на него незаметно вскарабкался... Идти мне было некуда. Стал бомжевать. Третья отсидка была — два с половиной года. Вы вправе спросить: "Легко ли было людей обворовывать?" Скажу так: я себя чувствовал неуютно. Воровать не умел и на квартирную кражу пошел, потому что это было самое легкое, для нее не нужно быть специалистом. Не видел я для себя тогда другого дохода. Когда от Риммы выгнали, прикинул: "Ну, сделаю толчок". Очень хотелось вернуться к Артему. Казалось: принесу им куш, может, смягчатся. — А больше не к кому было податься? Вы же — питерский. — Представьте себе, не к кому. Отец и мать меня тогда тоже не приняли. — Что вам помогало держаться на зоне? — Напрасно многие думают, что мне помогало кино. Конечно, когда я еще только по этапу шел, на зоне уже знали: "Петруха из "Белого солнца" к нам едет!" Тюремный телеграф четко работает. И по первости это меня выручало. Зекам же интересно увидеть живого киноактера, познакомиться, поговорить, порасспрашивать. А потом уже — простите. Потом ты такой же, как все, кем бы ты ни был на воле. Случалось, кто-то из авторитетов ко мне иначе отнесется, слабинку даст. Но были и другие. Кому-то я не нравился. Эти, вторые, начинали меня прижимать. И тогда "мой" авторитет говорил: "Колек, ты, конечно, извини, но мне из-за тебя ругаться нет резона". Приходилось защищаться самому — и лом в руки брал, и топор, и ножницы. Однажды ножницами я уже просто убивал человека, когда меня схватили. — Говорят, вы полгода отсидели в одиночке... — Это случилось на зоне под Вологдой, в Шексне. У меня был срок 4 года. Отсидеть оставалось 7 месяцев. И вот как-то после работы на лесной бирже вызвали меня в ШИЗО. Прихожу, а там сидит старший опер. Я глаза его до сих пор помню — ледяные. В них — ничего святого. Говорит: "Ну что, биржу поджег?" Оказывается, когда мы с биржи ушли, она сгорела. И один из зеков на меня показал: "Он курил" (курить на бирже категорически запрещалось). А я и вправду курил, но — рядом с пожарной бочкой, полной воды. И отлично помнил, что окурок в эту бочку бросил. Когда опер начал нажимать, я пошел в отказ — не курил, и баста. Деваться было все равно некуда — мой срок заканчивался, а за поджог еще бы добавили. Тогда меня отвели в изолятор, свели локти за спиной и защелкнули наручниками на четыре с половиной часа. А это — пытка страшная. Раньше я слышал, как унижаются после нее зеки перед охранниками: "Командир, пожалуйста, я тебе все скажу, я тебе сапоги поцелую, только выпусти!" Когда стали наручники снимать, я потерял сознание от боли. Но в поджоге не признался. А через пятнадцать суток из изолятора перевели на полгода в одиночку и запретили разговаривать со мной всем — и ментам, и зекам... — Знакомые с зоны выручали потом "на гражданке"? — Выручил один авторитет, с которым я познакомился во время последней отсидки в "Крестах". Он сказал: "Ты не тюремный человек, нечего тебе здесь делать. Освободишься, найдешь меня по такому-то телефону..." Вышел я — ни дома, ни работы. Кантовался на случайной квартире. Но как только дозвонился до него, буквально на следующий день подъехала "бээмвэшка", а в ней "бойцов" полный салон, и этот авторитет ко мне выходит: "Поехали отсюда!" Он мне здорово помог освоиться в новой жизни. Я был настолько очумевший — с нулями на новых рублях никак не мог разобраться. Он это увидал и сказал одному "бойцу": "Пойдешь с Николаем Львовичем, купишь нормальные брюки, обувь и прочее. Ему денег не даю — он еще не привык к этим тысячам". Я очень обязан этому человеку. К сожалению, его убили. Но это судьба многих таких людей... — Вы верите в судьбу, предопределение? — Прежде чем сказать: "Не повезло, судьба!", я всегда стараюсь заглянуть в себя. И в душе никого не обвиняю — даже если есть такое желание, — а прихожу к выводу: во всем, что в моей жизни произошло хорошего и плохого, по большому счету виноват я сам. — Ваша первая и как бы роковая роль в кино — беспризорник из "Республики ШКИД"?.. — Пацаном я сам беспризорничал, по вагонам скитался. Но тогда вовсе не воспринимал это как личную трагедию. Снова стать "беспризорником" пришлось уже в зрелом возрасте. Вот это было очень больно, но я никому не показывал свою боль. Да она никому и не нужна была. Многие бомжи навсегда привыкают к своей жизни. А я — не смог. Бутылки не стал собирать. Не получилось устроиться на работу. Пошел воровать. — Шрам над правой бровью — память о зоне? — Нет, это бытовое. Поранился стеклом очков, когда мне в глаз кулаком заехали. Однажды в выходной решил посидеть на скамейке у парадной — погода хорошая, настроение тоже. Рядом бегал мой песик Джерри. А он две категории граждан на дух не переносит: людей в форме (особенно милицейской) и пьяных (из всех выпивших только меня одного терпит). Короче, какой-то пьяный мужик рядом стоял. Джерри стал на него лаять. А тот взял и ногой пнул. Я вскочил — и на удар нарвался. — Ваш пес милиционеров недолюбливает. А вы сами как к ним относитесь? — Сложно... Как в хорошей семье не без урода, так и в хреновой ментуровской системе — не без хороших людей. Наверно, мне, по моей жизненной струне, нужно было бы сказать: "Ментов ненавижу!" Нужно — но не могу. Случалось, мне и менты помогали... — А может, вам помогали, потому что вы — Петруха? Будь вы какой-нибудь Колька-Гной из подъезда, все было бы иначе... — Мне два мента в "Крестах" сказали прямо, по-русски: "Нам по х... твое кино, ты нам сам симпатичен как человек". Один из них был корпусной начальник, второй — галерный. Так я открывал камеру отмычкой и по тюрьме гулял! Они, правда, предупредили: "Только не попадайся на глаза, а то в глаз дадим!" Корпусной был кабан раз в пять крупнее меня, кулаки, как помойные ведра. Сначала он посадил меня в карцер и чуть не убил, настолько мы друг друга при знакомстве возненавидели. Ночью вытащил из камеры и чуть фаршем через решетку не пропустил. А потом ничего — отошел. На Новый год мы с зеками в камере наварили чифиря по литровой кружке, чокнулись, и вдруг бам — "кормушка" открылась, все свой чифирь кинулись прикрывать. А корпусной кричит: "Ладно, не прячьте, знаю, уже наварили!" И не стал наказывать. Мы потом почти подружились. — Красноармеец Петруха был идейным. Говорят, вы были против переименования Ленинграда в Санкт-Петербург... — Я перед коммунистами никогда не благоговел и в юности был чуть ли не диссидентом — следил за процессом над Даниэлем, и когда читал о судилище над Бродским, чуть не плакал. Хотя был воспитан на определенных догмах, и когда стал что-то соображать в политике, метался в поисках правды. А теперь одно вижу: в Питере — после переименования — стало больше нищих. — Ваши киногерои воевали за державу, против басмачей. Сегодня в России "новые басмачи" — чеченцы? — Какие там басмачи, бросьте! Их же спровоцировали. Раньше многие русские правители держали в личной охране чеченцев — это такие верные люди, что готовы умереть за хозяина. И сегодня наши пацаны, уходя из чеченского плена, как с родными прощаются с теми, у кого жили. Многие на кухне базарят: "Вот чурки несчастные! Наших ребят поубивали!" А кто войну развязал? Сколько пацанов военкоматы послали в эту мясодробилку по липовым направлениям? Но все равно у солдат против них нет идейной ненависти, только если личная... В середине 80-х мы разговорились с "афганцем", парнишке еще двадцати не было. Я тогда пошутил над такими, как он: "Вам, говорю, до двадцати одного года в магазинах водку нельзя покупать, а в восемнадцать людей убивать — можно. Хотят, видно, из вас сделать убийц на трезвую голову". Теперь понимаю: смех-то был нехороший... И вот я его пытаю: "Юр, ты как к "афганцам" относишься?" А он рассказывает случай: однажды, когда их взвод стоял на "зеленке", духи у них выкрали бойца. А ночью забросили обратно — без рук, без ног, язык отрезали, уши, выкололи глаза. От парня остался кусок мяса. Но он еще жил... И его наш "гуманный" врач пытался спасти. Тогда ребята вошли в госпитальную палатку с автоматами и сказали: "Усыпляй! Иначе мы тебя грохнем прямо тут". "Так вот, — сказал мне Юра, — я после этого многих духов поубивал. И сейчас об одном жалею, что ни одного так и не схватил, не помучил, не поступил так, как поступили с моим другом. А к афганскому народу — в целом — у меня ненависти нет". — Но когда вы играли в "Белом солнце пустыни"... — Да, был идейным, не скрываю. Но уже тогда начал сомневаться. В Дагестане на съемках решил блеснуть эрудицией перед местными: "Как же, знаю, Хаджи-Мурат — ваш национальный герой!" А они мне: "Ты только больше никому не говори об этом. Зарэжут!" — "Почему?" — "Хаджи-Мурат — нэ герой. Прэдатель!" И дали прочесть толстенный фолиант про Шамиля. — Вернемся в сегодня. Что вас сегодня поддерживает? — Жена Люся. Людмила. Это первая женщина, которая меня понимает. Она меня младше, но разница в возрасте не очень большая. Живем вместе 4 года. С нами живет ее дочь Валерия, ей 20 лет, учится в Строительном институте. Смешная — зовет меня Львович. "Мама, Львович, не мешайте, я учусь!" — Это Людмила помогла вам устроиться в "Метрострой"? — Она меня порекомендовала начальнику СМУ, в котором работает. Начальник — главный маркшейдер Владимир Степанович, царство ему небесное, был отличный человек, мы все звали его Дед. Он любил кинематограф и ко мне отнесся с симпатией. А теперь Люся — мой непосредственный начальник. — То есть вы счастливы... — Я думаю, счастье — это когда идешь на работу не как на каторгу, а действительно как на праздник. У меня это "рабочее счастье" сегодня есть процентов на 70. В нашем СМУ классные мужики, но есть и люди отрицательного плана, которые всю гармонию ломают. Под землей, в замкнутом пространстве тоннеля, от них никуда не уйдешь. Если мне человек не нравится, я к нему просто не подойду, и все. А тут хочешь не хочешь, по работе приходится. И мне это неинтересно, и от работы отталкивает... Вторая часть счастья — это когда тебя понимают дома. Это огромная сила в жизни человека. — А как вы оказались в театре? — Год назад я подошел к главному режиссеру театра "На Софийской" Володе Колесникову и сказал: "Вовка! Мы с тобой вместе в "Республике ШКИД" беспризорников играли. Теперь у тебя свой театр. Почему меня не пригласишь?" А потом — забыл об этом. И как он меня ошарашил, когда однажды позвонил и сказал: "Вот тебе пьеса, через неделю спектакль". А до этого я на сцене вообще никогда не играл, только в кино. И когда Колесников меня все-таки позвал, я так загорелся! У меня другая жизнь началась. Я так тоскливо жил! Нет, было: прекрасная жена, работа не в тягость. Но это не все! А тут — театр... — Вы играете на сцене вместе с детьми-актерами. Говорят, это психологически очень трудно. — У меня нет никакого апломба. На сцене дети — мои коллеги, соратники, эти щеглы... Родители им скажут: "Как так, Годовиков играет с вами, такая звезда!" Ребятишки и смотрят на меня круглыми глазами. А какая я звезда? На первой репетиции мне пришлось самому разрядить обстановку — я просто показал, что, как и они, подчиняюсь режиссеру и на сцене ничуть не лучше их. Но они по первости все равно прибегали и спрашивали: "Как вас называть?" А теперь освоились и зовут дядя Коля. Или Головастый — как в спектакле. Накануне встречи корреспондентов "МК" в Питере" с Петрухой случилось ЧП: актер Годовиков сломал пятку и оказался в больнице. Там мы его и сфотографировали. Кстати, вместе с нами его в тот день навещала та самая Гюльчатай. И для нашего фотокорреспондента она все-таки открыла личико...




Партнеры