ДЫРЯВЫЙ ГОРШОК

4 июня 1999 в 00:00, просмотров: 292

Четвертый год подряд весна в Москве начинается грандиозными фотовыставками. Золушка-фотография наконец-то расправила свои юбки, с помпой заняв почетное место на балу современного искусства. Рекордными темпами Москва знакомится с мировыми фотоклассиками и даже демонстрирует собственные успехи. Приезжают фотоклассики, суетятся культурные центры, Министерство культуры, мэр и послы поднимают бокалы во славу фотографии. А виной всему хрупкая женщина по имени Ольга СВИБЛОВА, что правит бал в новом музее — Московском Доме фотографии на Остоженке. аска, маска, я тебя знаю! Для миллионов москвичей Ольга Свиблова выпрыгнула на общественную сцену несколько лет назад, как черт из табакерки. Но в узких кругах Свиблова была широко известна давно. Долгие годы она служила музой поэта Алексея Парщикова, ныне известного в качестве классика современной русской словесности. Параллельно, по долгу службы, как специалист-психолог развивала теорию абсурдизма. Оставив поэта, посвятила свои усилия современному искусству в целом. Курировала выставки, открывала проекты, первой вывезла в 88-м году "Поп-механику" Курехина за границу, в 91-м году в Давосе в художественном докладе о России предрекла путч. Снимала документальные фильмы, писала статьи, вышла замуж за француза и устроила фотопраздники в Москве не хуже, чем в Париже. Казалось бы, известно все. Но непонятно, как можно жить на два дома, воспитывать сына-подростка, находить деньги на фантасмагорические проекты и ни на что не жаловаться. Невероятно, но факт, сама видела: Ольга Свиблова одновременно жарит бифштекс, режет салат, снимает макияж, отвечает по мобильному, болтает по городскому, ищет и находит в бездонной сумке необходимые документы и еще дает интервью. Все время беседы я задавала самой себе вопрос: смогла бы Свиблова дрессировать тигров? Но начали мы с другого: — Ольга, скажите честно, бывают ли такие моменты, когда вам нечем заняться? — Никогда. Более того, я не понимаю вопроса: "А что мне делать?" У меня таких вопросов никогда в жизни не возникало. Планов всегда значительно больше, чем физического времени. Я очень люблю заниматься домашней работой. С удовольствием мою посуду, мету полы. Когда я была ребенком, единственным героем из русской литературы, который мне нравился, была Наташа Ростова в тот момент, когда она стирает пеленки. Когда я вышла замуж, то лет десять пекла пироги, как фабрика-кухня. Для меня это было очень важно. Но однажды мне сказали, что пора прекращать, потому что от пирогов толстеют. Я жутко расстроилась. У меня как будто почва из-под ног ушла. — То есть широкая общественность узнала Ольгу Свиблову потому, что ей запретили печь пироги... — Я никогда не хотела известности. Я считаю, что это артефакт существования, необходимый только для того, чтобы осуществлять проекты. Только поэтому я согласилась на публичную жизнь. Это одна из обязанностей. А все, что мне кажется разумным, я делаю с удовольствием. Если мне скажут, что для здоровья нужно есть петрушку и капусту, то я буду есть петрушку и капусту и получать от этого удовольствие. Я никогда не делала ничего по обязанности, я все делаю из удовольствия. — Как так получилось, что сейчас все ваши творческие усилия направлены именно на фотографию? — Не было бы никаких фотовыставок, если бы я не встретилась с Картье Брюссоном. Когда я задумала первую фотобьеннале, у меня не было никакого куража. И я в депрессивном состоянии шла на встречу. Картье Брюссону тогда было 89, и я ожидала увидеть рассыпающегося старичка. А пришел настолько элегантный, очаровательный мужчина, что я буквально влюбилась. Это было не интервью, а песня фотоискусству. Он дал мне столько энергии, что отступиться от идеи было уже невозможно. Когда у тебя в руках камера, между тобой и миром появляется что-то, что дает возможность отойти и отнестись к происходящему, с одной стороны, с чувством юмора, а с другой стороны, философски. Хорошие фотографы очень долго живут. И фотографы до конца жизни сохраняют свое творческое начало. Я делаю что-то только тогда, когда не понимаю этого до конца. Я создаю фильмы, делаю художественные проекты, но как только загадка исчезает, все становится ясно, то я начинаю что-то новое. Мой интерес к фотографии — это интерес с позиции человека, работавшего в современном искусстве. Так я делала первую фотобьеннале. Мы открыли огромные архивы, я успела влюбиться в историческую фотографию. И мы показали современную западную фотографию. И вот между этими полюсами мы выделили тему, аспекты, авторов. — На первый взгляд это безумие, когда в разгар военных действий у нас с помпой при активном участии английского, американского и французского посольств открывается фестиваль модной фотографии. — Когда перед открытием мне все в один голос кричали, что фестиваль про моду немодный, я смогла четко ответить, почему я открываю именно этот фестиваль. Я на эту тему думала давно, но в этом году не планировала. Потом Британский совет попросил сделать выставку "Look at me". Но раньше это было то же самое, что показывать мусор Ильи Кабакова, если люди не знают, что до этого были Бойс и Раушенберг, минималисты, конструктивисты, деконструктивисты. Это означает поставить зрителя в ситуацию полного непонимания. Поскольку я сама в такой ситуации бывала, то прекрасно понимаю, что нельзя требовать от людей того, чего не требуешь от себя. Я помню свой шок на фестивале моды и фотографии в Париже, когда я не могла понять, где же мода. Мне отвечали — вокруг и есть мода! Фестиваль "Лук эт ми" был началом истории. Тогда мы еще не знали, что будет "Мода и стиль". Все вокруг говорят об апокалипсисе, войне, по телевизору показывают клип "А зачем нам война? Пошла она на!", мне говорят, что про моду — это не модно, модно про войну. Но мода и стиль, прежде всего стиль, — это тот универсальный мир, который вне национальных границ. Если мы одинаково одеты, если мы одинаково сидим на стуле, если мы совпадаем по стилю жизни, нам гораздо труднее поссориться. И поэтому для меня "Мода и стиль", конечно же, социологический проект. Это проект о современном искусстве, на который частно, как средство, работает фотография, а в виде предмета выбрана мода. Я думаю, мода как общий феномен дает возможность увидеть общечеловеческие проблемы. Все, чем я занимаюсь, на самом деле исходит из одной-единственной установки: чуть-чуть заглянуть в будущее, угадать то, что будет актуально завтра. Почувствовать эту ростковую точку времени. Она может проявляться во всем. Это может быть искусство, поэзия, мода. Вот почему сейчас все бриджи носят? Я достала детские бриджи, которые носила, когда мне было 12 лет, я достала бриджи, которые носила 15 лет назад, но вот ответить на вопрос, почему опять вернулись бриджи, я не могу. Времени нет обдумать. — Зато, может, вы знаете, почему француженки в Париже ходят в мокасинах по чистым гладким улицам, а русские шкандыбают на шпильках по московским буеракам? — Когда я в первый раз попала в Париж, меня страшно поразил вид парижанок. Я вернулась в Москву и начала снимать фильм про русских женщин. Парижанки мне абсолютно не понравились. Единственное, что мне понравилось, — ноги. Ноги все-таки у парижанок отличные. Никакая мода не заставит их надолго надеть длинные юбки. Уже много лет я наблюдаю колебания моды и вижу: как бы она ни пошла вниз, она очень скоро поднимется вверх. Ноги — это то, что можно показать. Несмотря на отсутствие моды, на отсутствие возможностей, женщины в России всегда оставались женщинами. Это удивительная витальная энергия. Социализм, как СПИД, напрочь убивал мужчину. Мужчина, не имеющий возможности так или иначе проявлять инициативу, мужчиной быть не может, он в конце концов или спивается, или становится инфантильным... В лучшем случае художником. А женщина расцветала по одной простой причине: был выбор — или направо, или налево. — Вы выбрали богемный вариант и стали спутницей поэта Алексея Парщикова... — Я выбрала мужчину инфантильного и чувствовала себя как мама. Я и сейчас считаю, что мужчины — вечные дети. Но поскольку мужчинам было нечем заниматься в эпоху социализма, то женщине оставалось взять на себя все тяготы жизни просто для того, чтобы род не вымер. Она обеспечивала семью экономически, она воспитывала детей, она брала на себя ответственность. А на самом деле ответственность и дикое вкалывание — это страшно полезно. И я глубоко уверена в том, что красота наших женщин — это следствие нашей загруженности. Скажу как специалист-психолог: трудотерапия — единственная из всех психотерапевтических методик, которая действительно полезна. Чем женщина больше работает, тем она лучше становится — это идея моего бывшего мужа, он всегда это декларировал, и вот в этом вопросе у нас никогда не было расхождений. Прелесть и феерическую привлекательность российских женщин я ощутила, только когда столкнулась с француженками. Больше всего мне в Париже понравились африканки. Это целое наслаждение — стоять у витрины парикмахерской, где черные женщины красят волосы и заплетают косички. Они еще хотят выглядеть как настоящие парижанки! А парижанки, они родились в этом городе, и за ними уже стоит парижский шарм. Только сейчас я открыла этот шарм. И сейчас французские женщины мне безумно нравятся. Я влюблена в них. Когда на их лицах не видно косметики, это значит, что косметика есть, но она так тонко лежит, что ее не заметно. Женщины не выглядят накрашенными, женщины не выглядят одетыми. Для того чтобы оценить и полюбить эту естественность, мне понадобились годы. Но мне все равно нравится, что русские женщины ходят на каблуках. Мне нравится, что мы, как африканки в Париже, хотим быть парижанками. — Вы страдали комплексом провинциалки? — Никогда. Хотя мы были самыми нищими в 70-е годы. Но у меня никогда не было ощущения, что мне чего-то не хватает. В какой-то период мне было интересно учиться, и я долго училась. В какой-то момент я работала дворником. Я делала это не потому, что мне нужна была квартира — я москвичка, но это давало абсолютную свободу при минимуме средств. После "красного" диплома университета у меня не стоял вопрос, куда идти. Я пошла в дворники, читала книжки и писала статьи. — Ходит легенда, что свои стихи про поколение дворников Вознесенский посвятил именно вам... — Это не мне, а Алеше Парщикову. Мы вдвоем работали дворниками. Но игру придумала я. Вознесенский действительно присылал к нам на профессиональную консультацию поэтов. Например, Юрий Кублановский пришел к нам на инструктаж, как бы ему устроиться дворником. Мы честно рассказали, где больше контейнеры, где меньше, как ветром разносит мусор и надо собирать два раза... Он нас послушал и решил, что хочет быть дворником на даче у академика. Поэтому я тут же обзвонила всех подружек с психфака, у кого были дедушки-академики, чтобы выяснить, кому на дачу нужен дворник Кублановский. Меня вполне устраивало мести 11-ю Парковую. Это было весело. Когда я последний раз убирала контейнер, мне нужно было его утрамбовать, это был плохой участок у зеленного магазина, ветер все разносил, и я запрыгнула внутрь. Там оказался мешок с серебрянкой. Краска высыпалась, и я стала совершенно серебряной. Я шла домой, и дети кричали мне вслед: "Серебряный мальчик! Серебряный мальчик!" А я вспоминала бабушкину сказку про то ли золотого, то ли серебряного мальчика. Его покрасили, он умер. Поэтому я долго-долго отмывалась под душем. Есть такой психологический эксперимент: человека ставят в комнату с измененной перспективой. И спрашивают, где вертикаль. Кто-то пытается найти вертикаль, а кто-то говорит: "Вертикаль — это я!" Это разный способ ориентации в пространстве. Я не делаю ничего нарочно. Я делаю то, что в этот момент мне кажется осмысленным. То, что я делала в культуре, все мои художественные проекты, — это нормальное стремление принести подарок и поделиться им с другими. В этом смысле я — дырявый горшок, мне никогда не удавалось держать что-то долго внутри себя. — Про вас говорят, что вы уникальная женщина, которой всегда хватает денег... — Я умею получать удовольствие независимо от того, сколько у меня денег. Я всегда знаю тот минимум, который необходим для того, чтобы сделать то, что я хочу. Если у меня много денег, легко могу их потратить. Здесь другой вопрос: сколько времени в наличии и что ты хочешь. Для меня самое главное — воспроизводство проектов. Я только знаю, что можно за большие деньги не сделать ничего и за малые деньги сделать дело. Когда у меня нет денег, я прихожу к последней инстанции и прошу деньги у мужа. Но мне некогда тратить деньги на себя, так мало свободного времени, что я практически не бываю в магазинах. В этом плане я очень выгодная жена. Главное, чтобы у меня не было свободного времени. Мой гардероб сведен до минимума. Я не люблю менять одежду, могу ходить в одних и тех же вещах очень долго. Так как я кочевой человек, весь гардероб должен помещаться в маленький чемоданчик. — Получается, что вы мать-кукушка: все время в перелетах... Как сын это воспринимает? — Я вспоминаю, как сама росла. Я вообще родителей не видела. Когда они не занимались работой, они были заняты друг другом. Я росла до 14 лет с бабушкой, которую бесконечно любила. А потом вообще жила совершенно самостоятельной жизнью. Я очень страдала в детстве, что я не вижу родителей. Наверное, и мой Тимофей в определенной мере страдает. Но я думаю, что все, что я могу дать ребенку, — это поделиться с ним своей жизнью, своими проблемами, своими интересами. Единственное, чему мы можем научить своих детей, — это быть самостоятельными. Я верю, что у него есть свое внутреннее содержание, которое, дай Господь, проявится. — Ребенок счастлив тогда, когда счастлива его мама? — Я не понимаю, что такое счастье. В каждый конкретный момент человек чем-то наполнен. Главное, чтобы было занятие и был смысл в жизни. Например, я звоню своей маме, ей 74 года, мы не виделись 4 месяца, спрашиваю, как дела. А она в день Пасхи два часа рассказывает мне, как волнуется, что ее студенты не сдадут госэкзамен. Я думаю, что она счастлива, потому что работает. Я видела очень много мам, которые не делают ничего другого, кроме как занимаются детьми. И очень редко я видела успех этого предприятия. Вот Тамара Боровая последние годы не работает и занимается ребенком. Ребенок и правда замечательный. Я очень люблю Леночку Боровую. Но от чего это зависит? От того, что Тамара ею занималась, или от того, что девочка такая родилась? — Вопрос-мечта русской женщины: как вы вышли замуж за француза? — Не знаю. Я никогда не собиралась этого делать. В тот момент, когда я окончательно разошлась со своим мужем, я приехала по делу на два дня в Париж. Париж я тогда очень не любила. Меня привели в Центр современного искусства, который создал и содержал мой будущий муж. Мне безумно понравилось окружающее пространство и очень понравился человек, который ходил по этому пространству. Я взяла и влюбилась. Совершенно без надежды на взаимность. А потом вышло так, что мы поженились. И так уже 7 лет. Я уверена, что Бог посылает нам спутников на разные периоды жизни. Просто надо уметь замечать божьи подарки. В юности я очень любила читать Кастанеду. Сейчас из всего Кастанеды я помню только образ энергетической ниточки, и если ты ее нащупаешь, то можешь влезть на самую высокую елку. Возможно, в моем сознании это живет совершенно по-другому, чем у Кастанеды. Ольга Свиблова — умопомрачительный собеседник. Нет темы, которую с ней нельзя было бы обсудить. Наше интервью затянулось до трех часов ночи. Мы обсудили знакомых фотографов и психологов, я получила профессиональную консультацию на тему, можно ли отдавать дочку в балет... Вот только про дрессировку тигров я не спросила. Кажется, все понятно и так. Нет такого тигра, перед которым спасовала бы Свиблова.




Партнеры