ЧЕЛОВЕК-АССА

25 августа 1999 в 00:00, просмотров: 384

Сегодня хорошему человеку и режиссеру Сергею Соловьеву исполняется 55 лет, правда, сам он в это совсем не верит. У него пушистые ресницы. Как у ребенка. Я пришла к нему с анютиными глазками: "Это вам!" Он взял и тут же протянул их мне: "А это вам". Он весел, умиротворен и талантлив. Еще — бесконечно ироничен по отношению к самому себе. Это редкое сочетание, весьма редкое. На фотографиях он чуть уставший. На самом деле — деятелен необыкновенно, и кажется, что все ему легко, все — в кайф. Я спросила: "Как вы заставляете себя работать, если надо, а не очень хочется?" Он ответил: "Если есть работа, мне всегда хочется". "Асса!" — сказал он в 88-м году, и все сразу все поняли. С ним невозможно делать юбилейное интервью как положено, листая семейный альбом, умиляясь героем в коротких штанишках с лямочкой через плечо. Глупо как-то спрашивать его, мечтал ли он стать режиссером, и задавать традиционно беспроигрышный (и потому безумно осточертевший) вопрос: "А какой самый забавный эпизод был у вас на съемках?" Он — всегда сегодняшний, он — всегда удивление, он — никогда вчерашний, никогда не скучный. И ни про один из его фильмов не скажешь: "Да, он был откровением в свое время". На территории, которую занимает Сергей Соловьев в кино, просто не существует прошедшего времени. По тому, видел ли человек фильм "Асса" и как он к нему относится, мои ровесники когда-то определяли своих среди всех. И каждое новое поколение (нормальная, его неотмороженная часть) снова и снова смотрит взахлеб его кино, которое не спутаешь ни с каким другим. Его фильмы — наша биография: "Станционный смотритель", "Сто дней после детства", "Спасатель", "Наследница по прямой", "Чужая белая и рябой", "Асса", "Черная роза — эмблема печали, красная роза — эмблема любви", "Дом под звездным небом", "Три сестры". Далее — неясные слухи. Кроме того, что он возглавляет то столичный союз кинематографистов, то Российский союз, то Московский кинофестиваль, одно время выпускал телепередачи, потом занялся театром, точно неизвестно ничего, главное — с 94-го года не было больше его кино. — Сергей Александрович, когда мы встречались с вами пару лет назад, вы говорили, что у вас вот-вот выйдет трехтомник воспоминаний, историй и рассказов под названием "Асса" и другие сочинения этого автора", причем последний том по предложению издателя собирались составить из одних только ваших фотографий. И... ничего. — Знаете, воспоминания — это такой смешной жанр, они заканчиваются тогда, когда заканчивается жизнь. Пока трехтомник готовился к печати, вдруг произошло столько событий, что оказалось, надо что-то менять и в главах о прошлом, потому что я на него уже по-другому взглянул. Появились и совсем новые главы. Так что трехтомник снова на выходе. — Так о чем же будут последние главы? Из-за чего вы ушли в подполье? — Вы знаете, это, наверное, очень большое счастье — поменьше мелькать по телевизору и в газетах по малосущественным, ненужным и даже глупым поводам. Я рад, что наконец благополучно закончилась безумная полоса моей общественной жизни. Несмотря на то что, мне кажется, что-то все-таки удалось сделать за восемь лет моего пребывания на разных высоких должностях в Союзе кинематографистов, по большому счету, время это, конечно, было угроблено. Это все-таки страшно неестественное сочетание — общественная деятельность и живые творческие дела. Поэтому, чтобы перейти от одного к другому, потребовалось время. Сначала я стал разбираться в книжке, потом с неба свалились какие-то дурные деньги, и я еще поснимал "Тургенева". — Сколько же лет вы его снимаете? — Лет восемь. Думаю, даже побью рекорд Алексея Германа с его многострадальным фильмом "Хрусталев, машину!" Снято пока всего две трети. И то, что этим летом удалось немного поработать, редкая удача. А так, который уже год подряд честный и сверхпорядочный Олег Янковский звонит мне и спрашивает: "Будем летом работать? Или мне что-то другое планировать?" И каждый год я ему говорю: "Обязательно будем!" И он каждый год торчит летом в Москве, терпеливо ждет того, что все не происходит и не происходит. Денег как не давали, так не дают. А сценарий я написал специально для него, он играет там, конечно же, самого Тургенева. Таня Друбич — Полина Виардо. Вообще, это были два параллельных проекта. Сначала я стал делать "Анну Каренину", но мне объявили, что ее бюджет слишком большой, надо подождать до лучших времен. Тогда я, чтобы не было простоя у съемочной группы, чтобы не пропадали зря костюмы, декорации — эпоха-то одна — решил запускаться с "Тургеневым". Но и его скоро законсервировали. — Когда-то вы говорили, что ваши занятия фотографией и театром — это ваша личная жизнь, способ свести себя с самим собой, попросту не раствориться в суете. Вы редко выносите ваши увлечения на публику. Фотовыставка была только одна, в 97-м, спектаклей — три, один из них — студенческий. Критика ваших театральных опытов была недоброй. Больше личной жизни не покажете? — Меня, честно говоря, даже не интересует чье-то мнение по поводу моих увлечений. Фотографировать я как начал лет в двенадцать, так до сих пор и снимаю и для себя, и для дела — все фотопробы делаю только сам. Выставка та родилась случайно, я для ее появления никаких усилий не предпринимал. А вот для театра у меня появился целый ряд интересных замыслов, которые в связи с финансовыми таинствами нашей жизни пока не осуществились. Во время общероссийской пушкинской истерики ко мне обратились: "Вот вы когда-то занимались пушкинской тематикой. Может, сделаете к юбилейчику что-то еще?" И я придумал спектакль, собранный из "Маленьких трагедий" Пушкина. Дал дикое жанровое определение — балетная опера "Пир во время чумы". Почему-то мы односторонне трактуем это название как ужасное распутство мерзавцев, которые во время чумы вместо того, чтобы со скорбными физиономиями жечь одежду и трупы, предавались разгулу. Но та удивительная трагедия, переводы из которой начал делать Пушкин, положив их в основу своего "Пира", была совсем о другом. Пир во время чумы — это сопротивление всего живого мертвечине. Пир — как великое божественное веселье, ощущение радости и мощи бытия, заложенное в человеке. А чума — дело преходящее. Я хотел, чтобы это был гастрольный спектакль Большого театра в Мариинском и... Мариинского в Большом. Когда я перечитывал "Маленькие трагедии", обратил внимание на ремарки: Председатель (поет), Мери (поет). И вдруг понял, что это на самом деле грандиозное музыкальное произведение. Уже определился актерский состав, начали обсуждать постановку с композиторами, балетмейстерами. Юрию Башмету собирался предложить и драматическую роль, и музыкальную. Хотел договариваться с Ульяной Лопаткиной. Огромная роль предназначалась Любови Казарновской. Дона Гуана мог бы замечательно сыграть Никита Михалков... ...Ну а кроме "Маленьких трагедий" в голове у меня крутится история с Ромео и Джульеттой... — Кто же их сыграет? — Пока не скажу, потому что замысел находится еще на стадии первоначальных интриг. Зато могу раскрыть другой секрет — я написал совершенно новый сценарий фильма, бюджет которого намного меньше, чем "Тургенева", поэтому осуществить его — намного реальнее. Он родился, как это ни странно, из досужих разговоров с моим сыном, которому сейчас 24 года. Мне казалось, я про Митю знаю все. Но этим летом мы как-то оказались вдвоем на даче, отрезанные от всего мира. И дня три так случайно стали разговаривать о том, о чем у нормальных родителей с нормальными детьми просто времени не хватает поговорить, потому что все заняты. И он рассказал мне несколько историй из своей жизни, которые меня совершенно поразили и отрезвили. Я думал, что про это поколение все знаю, оказалось — ничего. В 82-м году они пришли в школу, были октябрятами, потом их приняли в пионеры. Когда учились в первом классе, умер Брежнев. В четвертом — Черненко. В шестом выяснилось, что и пионеры, и Брежнев с Черненко — все это фуфло. Что существуют другие серьезные люди — бандиты, что есть между людьми другие серьезные отношения — рыночные. Основные занятия переместились из класса в школьный сортир, где они получили первые уроки рыночной экономики, меняя жвачки на презервативы. Их юность закончилась войной в Чечне. Часть класса моего сына вообще там погибла. Я слушал его, слушал и вдруг понял, что за всю нашу дурость, сначала коммунистическую, потом либерально-демократическую, за все формы государственного кретинизма мы с невероятной легкостью заплатили жизнями и душами этих мальчиков и девочек. — Это будет грустный фильм? — Конечно, история трагическая, но не надгробная. История о том, как это поколение, несмотря на весь тот кошмар, в который мы их столкнули, как они, без нас и презирая нас, не доверяя и не относясь всерьез ни к кому из нас, отстаивали сами себя. — А как с деньгами? — Тут получилась забавная история. Когда мы с сыном закончили сценарий, я дал его почитать нескольким людям, которым верю. Никита Михалков прочитал и в тот же вечер позвонил: "У тебя деньги есть на это дело?" Я говорю: "Нет пока". Он говорит: "Если хочешь, для начала моя студия тебе даст, а потом остальное достанем". У него же студия "Тритэ" — достаточно процветающее кинематографическое предприятие. И практически на следующее утро я уже запустился у него на студии. А Никита стал продюсером проекта. На некоторые роли я взял не профессиональных актеров, а просто друзей и знакомых сына, о которых он мне рассказывал. И свой день рождения я встречу в Париже, на выборе натуры для фильма. Французскими сценами мы как раз и стартуем в сентябре. Их героиня — русская топ-модель, которая приехала в 14 лет в Париж. Ее история, так же, как и большинства наших персонажей, абсолютно реальна... Еще могу похвастаться, что совсем недавно придумал абсолютно новый тип книги — книгу-фильм. Только что выпустил "Станционного смотрителя" с пушкинским текстом и кадрами моей картины. Мы с сыном, а он — художник книжки, нашли уникальную технологию перевода кадрика из фильма в полиграфический слайд. Следующее издание готовлю по великолепной, на мой взгляд, картине Рустама Хамдамова "Анна Карамазофф". Никто ее толком не видел, потому что делали вместе с французами, а потом они ее украли, и теперь надо достать денег, чтобы выкупить у них. — Вы были женаты на актрисе Екатерине Васильевой, потом — на Татьяне Друбич, со всеми расстались. Не скучно одному? Или появилось новое увлечение? — Нет, что вы, новых жен у меня нет — все старые. Они же — молодые... Разводясь, я ни с кем никогда не дрался и не ругался. Наоборот, после того, как мы разъехались, наши отношения стали только лучше, крепче и добрее. Видите, рояль стоит. Ни Митя, ни я не играем на рояле, а Аня играет — это ее рояль. Я стараюсь достаточно много времени проводить и с сыном, и с дочерью. Митя учился во ВГИКе, но ушел со второго курса, стало скучно. Сейчас занимается продюсерством, оформил несколько пластинок с музыкой к моим фильмам как художник. Уже женился, но внуков у меня пока нет. Дочери — 15 лет. Аня заканчивает школу и параллельно учится в музыкальном училище, а еще берет уроки у знаменитой Элисо Вирсаладзе. Мне кажется, Аня имеет шанс стать приличным музыкантом. Так называемый мой юбилей будем отмечать в Париже все вместе — я, Таня, Аня и Митя. Причем получилось все опять же не специально, просто совпало, что у Тани там в те же дни свои дела. — Вы не ревнуете Татьяну к другим режиссерам? Вы ее заметили, сделали актрисой, а теперь кто-то пожинает плоды? — Никогда. Тем более что обыкновенно, перед тем, как согласиться у кого-нибудь сняться, она советуется со мной. Вообще, сколько мы знаем друг друга, мне кажется, не было дня, чтобы мы или не увиделись, или не созвонились. — Вы режимный человек: встаете ровно в восемь, в восемь десять пьете кефир и делаете зарядку? — Я — режимный, только режим у меня — никуда. Каждый день я встаю довольно поздно: от 9 до 10. Каждый день я ленюсь делать зарядку. Каждый день я довольно много ем, и есть мне хочется обычно ближе к ночи. Каждый день я практически чего-нибудь немного выпиваю. Каждый день я ложусь поздно и часов до двух, до трех ночи читаю. — А почему вы все время говорите: с девяти до десяти, с такого-то часа по такой, назначаете так звонки, встречи, вы — не пунктуальный человек? Тогда почему вы только что ругали сына за то, что он опоздал? — Я — очень пунктуальный. Но пунктуальность моя укладывается не в минуты, а в часы. Митя опоздал на три часа — это безумие. Я готов себе и людям простить все, что происходит в течение часа. Вообще у меня ангельский характер, и чем я старше, тем он тише. Если раньше мог и накричать на кого-то на съемочной площадке, сейчас — нет. Единственное, что меня может вывести из себя, если человек выпьет во время работы. Этого я не прощаю никогда. Сам могу расслабиться, но только на ночь — сто граммов водки, и все тип-топ. — А каким вы видите свой юбилей, скажем, лет через 25? — Вообще все юбилеи для меня — очень смешное дело. Когда мне исполнилось 50 лет, я даже не понял, что эта дата имеет ко мне какое-то отношение. Я и сейчас ничего не понимаю. Не понял, когда Саше Збруеву исполнилось 60 лет. На его юбилее я услышал: "Вы знаете, это сын того Збруева". И мне страшно понравилось это определение. Так вот, я думаю, что я сын того Соловьева, хотя и рано поседел. Но седина — это грим, не правда ли?.. — Что вы себе 25 августа пожелаете? — Я, наверное, и так уже счастливый человек, потому что большинство лет, что я прожил, прошло в согласии с самим собой. Мне много везло, не скажу, что я так уж изнемог в борьбе с жизнью. Единственное, что я себе желаю, — и дальше жить так. ...Но вот недавно на Киевском вокзале остановила меня интеллигентного вида бабушка и говорит: "Вы Соловьев? Как я рада вас видеть, знаете, я воспитывалась на вашем фильме "Сто дней после детства". О, бабушка, неужели мне взаправду столько лет?





Партнеры