ПЕТУХ, НЕСУЩИЙ ЗОЛОТЫЕ ЯЙЦА

13 мая 2000 в 00:00, просмотров: 748

Андрей Ананов, ювелир с мировым именем. Кудесник. Маэстро. Не просто мастер — его называют продолжателем традиций Фаберже. Это все равно как если б вдруг нашелся второй Страдивари. Или Растрелли. Он накоротке с особами королевской крови. Его вещи продаются за бешеные деньги. В 1991 году он получил от Французской академии "Серебряного Льва" за возрождение русского ювелирного искусства. Через год — Большую золотую Европейскую медаль в Генуе. В 1995-м — звание заслуженного деятеля искусств. И так далее и тому подобное. А когда-то он был алкоголиком. И его бросали любимые женщины. Он сумел отобрать монополию у государства, открыв первое в России частное ювелирное производство. А начинал с колечек "неделька". Настоящую мужскую школу Андрей прошел в 15 лет юнгой на корабле. По ночам тайком лазил на мачту. Он панически боялся высоты. Но еще больше — больше всего в жизни — боялся опозориться. Там его научили, что чужого без спросу брать нельзя — попросту набили морду. Хватило на всю жизнь. Для подпольного ювелира это очень важное качество. Он приехал в Москву на первенство по преферансу. Он игрок во все на свете. Игрок по жизни. Современный Остап Бендер — импровизатор и романтик. Только в отличие от героя Ильфа и Петрова он нашел-таки свое Рио-де-Жанейро. У него так много обличий, что не знаю, с какого начать. — Кто вы, Андрей Георгиевич? — Лев и Петух. Я не особо верю в гороскопы, но тут соответствие точное. Как Лев, я первый. И вторым чувствую себя очень плохо. Как Петух, я из жемчужного зерна, которое нахожу, умею делать событие, хлопать крыльями и распускать хвост. — Ваши изделия украшают коллекции королевских семей. Какими судьбами? — Когда королева Великобритании Елизавета II приезжала в Петербург, я подарил ей копию Фаберже. Вообще я не делаю копий, но тогда сделал специально. Это была веточка ежевики в вазочке из горного хрусталя, стоявшая на столе Николая II. Королеве я сказал: "Ваше Величество, ваш несчастный родственник, наш последний царь, наверное, каждый день видел такую же перед собой. И, может быть, очень ее любил". Она чуть не заплакала. Еще была история в Мадриде на выставке, куда меня пригласил нынешний министр иностранных дел Игорь Сергеевич Иванов. Тогда он был послом России в Мадриде. Я привез с собой флакончик для духов из золота с эмалью и бриллиантами, чтобы подарить его королеве Софии. Не то чтоб адски дорогой, но элегантный. Надо сказать, что королева никогда ни в одном посольстве не бывала. Иванов был первым послом, которому удалось ее заманить. Это стало известно накануне, и когда я сказал о подарке, Игорь Сергеевич ответил жестким отказом. Оказалось, любой подарок королеве надо за двое суток сдать в спецслужбу — на предмет взрывного устройства, яда и т.д. И флакончик остался в витрине. Я водил королеву по выставке, рассказывал о каждом изделии. Рассказал и о нем, о его предназначении. И увидел, как королевские глаза по-женски загорелись. Я открыл витрину, заметив краем глаза, как Игорь Сергеевич побледнел до цвета подворотничка. И сказал: "Ваше Величество, я русский ювелир, я не знаю протоколов. Но вы же не только королева, вы еще и дама. А у нас в России нормально, когда джентльмен дарит даме подарок". И она взяла. Но пока она не сказала "спасибо", с окружением министра мог случиться инфаркт. А до этого был длительный период общения с принцем Альбертом и с принцем Монако Ренье III. Он спас мою младшую дочь практически от смерти. Монтсеррат Кабалье, Плачидо Доминго, Стиви Уандер — всех не перечислишь — у них есть мои подарки. Подарок — это визитная карточка, в нем двойной смысл: рекламный и памятный. Мои изделия есть у первого Президента России Бориса Ельцина — в основном крупные предметы, настольные. — А что, интересно, могло порадовать слепого Стиви Уандера? — Это было в Монте-Карло, на балу Красного Креста, — это крупнейший ежегодный европейский бал, куда съезжаются коронованные особы со всего мира. В тот год я был там персоной исключительной, потому что дарил пасхальное яйцо с Красным Крестом — главный приз бала. Наоми Кэмпбелл тянула билетики, я вручал. Дарителей было много, но я стал первым, как всегда. Даже фирму "Картье" подвинул, которая какое-то говенное колье бриллиантовое вручала. И уж где-то в конце был Лагерфельд со своими духами. Стиви Уандер пел на этом вечере, и на следующее утро я решил сделать ему подарок — маленькое яичко с Красным Крестом, копия большого. Ну не посмотрит, так пощупает. Потом мне позвонил его секретарь, сказал, что Стиви был очень рад, долго щупал и хочет вас тоже пощупать — познакомиться. — А не жалко вам расставаться с такими дорогими вещицами, пусть даже в рекламных целях? — Очень многому в жизни можно себя обучить. Например, быть добрым. Потому что жадным быть стыдно. Я помню, что когда-то во мне была жадность. Но я всегда изо всех сил старался быть мужиком. И заставлял себя дарить то, что жалко. И таким образом от этой жадности избавился. Я дарил своим девочкам бриллиантовые кольца. — Девочкам в смысле — дочкам? — Любовницам. Хотя это было непросто — я не был тогда богатым. Но я же должен остаться в памяти — народа, страны, женщины. — Не маловато — остаться в памяти женщины только из-за кольца? — Хотя бы так. Мужик ведь не может сравнить себя с другими. И что останется в памяти женщины, с которой ты спал, ты никогда не узнаешь. А это останется точно. Мальчик из семьи профессора, Андрей Ананов пошел в вечернюю школу и на завод — учеником токаря. Потом был физфак университета, на лекциях по высшей математике он резался в преферанс. Летом на улице его остановил режиссер Вадим Дербенев. И Ананов сыграл в его фильме "Рыцарь мечты" по Грину. Затем был Ленинградский театральный институт, актерско-режиссерский курс. Андрей работал режиссером много лет. А потом стал подпольным ювелиром. К нему приходило с обыском КГБ. Мошенники устраивали в его магазине целый спектакль, чтобы подменить пятикаратный бриллиант. Но у них не было шансов — мало того, что он сам театральный профи, он еще и шулером подвизался в младые годы. — Когда вы открыли ювелирный салон, на вас, говорят, сильно наезжали? — В те годы был разгул рэкета, каждый день кого-то громили, прижигали паяльником. А у меня — роскошный салон, наглый такой, в центре города. Я никогда не имел охранников, всегда сам за рулем, благо автогонщик. То есть ко мне должны были прийти в первую очередь. Я, конечно, принимал меры предосторожности — за пятнадцать лет работы подпольным ювелиром привык. Я понимал, что самый верный способ воздействовать на меня — украсть ребенка и вить из отца веревки. Это была одна из причин, по которым я отправил семью в Париж. Но ко мне так никто и не пришел. А однажды я делал кольцо по заказу одного очень крупного нашего бандита. Меня ведь многие в Питере знают — и по спорту, и по тому, что после ареста я три дня просидел в КГБ, но никого не сдал. И все поняли, что я мастер, а не спекулянт бриллиантами. Это вызывает уважение. И когда тот бандит пришел забирать кольцо, я спросил: "Слушай, почему ко всем ходят, а ко мне нет? Даже обидно". Он сказал: "Ты напрасно переживаешь. К тебе никто из серьезных людей не придет. Мы тебя знаем, и у нас своя этика. Другое дело, опасайся пэтэушников и отморозков, которые этого не знают". — По-моему, в наши времена никакой такой этики уже нет. — Я никогда не был в банде, но, по-моему, мужские законы одинаковы везде. Они простые, и их немного. Скажем, не будь жадным. Не будь фраером. Не бери чужого. Если пьешь водку с человеком, не клей его бабу. По этим неписаным законам можно жить везде — за границей, в России, в тюрьме, на свободе. Я верю, что уважающий себя мужик всегда имеет совесть. Даже если он бандит. — Это правда, что вы очень сильно пили? — Сейчас мне кажется, что я полжизни пропил. Я мог не пить три месяца в ходе репетиций, но никогда не дотягивал до премьеры. На премьеру меня уже либо выводили, либо я просто не выходил — не мог. И был в запое, пока не начиналась новая работа. Чем дальше, тем хуже. Отец достал мне ампулу "Эспераль", но я подшил ее, только когда он покончил с собой — в память о нем. Не пил пять лет. И за эти пять лет все сделал — стал ювелиром, заработал первоначальный капитал. Меня давно не тянуло к стакану. Я решил, что я уже нормальный. В этом состояла жуткая ошибка, потому что однажды в Сочи мне захотелось холодного шампанского. Через полгода запои начались снова. Так я понял, что я не нормальный, что алкоголик нормальным человеком стать не может. Много раз пытался бросить. — И как вам это удалось? — Это нельзя рассказать... Хорошо. Попробую. Меня спасла дочь, случилось это десять лет назад. Дело в том, что у меня долго не было детей. Я женат в третий раз, жене тридцать с небольшим. Зайчик — то есть старшая дочка — еще малышкой видела меня в пьяном виде. Помню, шофер привез меня на дачу как мешок с цветами. И ко мне под одеяло приползла годовалая дочь. Я увидел совершенно осмысленные глаза, в которых — жалость. А когда она начала меня гладить ручкой, то... Это надо пережить. Я это помнил и пить бросил. Но потом стал забывать и забыл. И начал сначала. Как-то наша мама уехала в Смоленск, и мы остались с дочкой вдвоем. Я с удовольствием ее укладывал спать, гулял, менял памперсы. Но в один из вечеров в гости пришел сосед. Я уложил ребенка, мы выпили водки. Последнюю бутылку я уже допивал один. Очнулся на своей кровати глубокой ночью, одетый, в ботинках, и вдруг услышал рядом чье-то дыхание. И увидел дочку, которой был год с половиной. Она стояла на коленях, положив голову на кровать, и спала. Мокрая, конечно. Я себе представил эту сцену, и мне стало страшно. Ребенок проснулся ночью. Он писать хотел. Стал меня звать. А я мертвецки храпел в соседней комнате. Ребенок перелез через высокую сетку своей кроватки и пополз меня искать в огромной темной квартире. Нашел и остался, как ангел-хранитель, в этой позе. Я заставил себя встать, переодел и уложил дочь, вылил остатки водки в унитаз, лег рядом, и это было в последний раз. — По слухам, вы стали ювелиром потому, что на бутылку не хватало, это так? — Да, у меня был приятель, актер, мы вместе иногда выпивали. Однажды он позвонил и сказал — спасай. Я взял бутылку и поехал в гости. Водка быстро кончилась, а денег не было. И тут я увидел странный столик в углу комнаты. Спросил, что это такое. Приятель мой застеснялся — время-то было советское. И говорит: "Я в свое время ювелиром работал. Сейчас иногда колечки ремонтирую". Я обрадовался: "Так что ж мы деньги-то ищем?!" Тогда модно было — семь колечек, "неделька" называлось. Мы сели — а я все же был токарем, руки хорошие, — и за пару часов все сварганили. Я сбегал в ресторан "Москва" и через 15 минут вернулся с литром водки и связкой сосисок. С этого все началось. — Но как же вы научились этому ремеслу? — Довольно быстро, без всяких учителей, вылавливая информацию из разных источников. Пробовал сам, изучал книги. Бывало, приходил в мастерскую, где сидели ювелиры, вставал в очередь и, как гусь вытянув шею, смотрел, что они делают. Когда очередь доходила, опять вставал в конец. Или на ошибках своих учился. Однажды была смешная ситуация. Я взялся сделать кольцо с камнем заказчицы. Это был ограненный топаз — с площадкой и длинным шипом. А так как я не знал элементарных вещей, то решил, что лучше поставить камень шипом вверх. Женщина, получив кольцо, очень удивилась, но я сделал значительное лицо и сказал: "Мадам! Я же художник! Это мое право". Она ушла озадаченная, но деньги заплатила. Потом я стал брать заказы у друзей моих родителей — это люди в основном из "бывших", у них сохранились старинные драгоценности. Это была незаменимая школа. Я имел возможность изучать то, что делали мастера высшего класса сто лет назад. — Стало быть, про театр вы забыли легко? — Я пытался совмещать, но однажды понял, что сижу на репетиции и рисую серьги на полях пьесы. Я любил театр. Но театральное действие заканчивалось с последней фразой спектакля и исчезало навсегда. А я человек тщеславный. Ювелирное дело привлекло меня именно тем, что предмет может прожить гораздо дольше, чем его создатель. И чем лучше он сделан, тем дольше проживет. Помню, я переезжал с квартиры на квартиру. Все вещи уже перевезли, я стою в пустой комнате и думаю: что я забыл? Оказалось, я забыл афиши своих спектаклей. Самой старшей из них было десять с лишним лет. Я начал снимать их со стен, и бумага стала рассыпаться у меня в руках. Мой труд, нервы, бессонные ночи превратились в прах всего через 10 лет! Я скомкал куски, выбросил их в мусоропровод и ушел из театра. — А как вы пересеклись с фирмой "Фаберже"? — Моя первая выставка состоялась в здании петербургского МИДа по случаю приезда неких гостей. В числе приглашенных была Людмила Борисовна Собчак-Нарусова. Я подарил ей маленькое пасхальное яичко. Потом Людмила Борисовна поехала в Париж, и на приеме в посольстве России к ней подошел президент "Фаберже" г-н Шоэль. У фирмы тогда была задача — попасть в Россию. Президент сказал: "Мы можем вложить деньги в реставрацию здания. Но жаль, вернуть мастерскую фирмы мы уже не можем. Мастеров нет". На что Людмила Борисовна, обидевшись за державу, сказала: "Как это нет?" И показала мой подарок. Они в этом ничего не понимали, потому что парижская "Фаберже" ювелирных изделий уже не выпускает. Они выпускают мыло, шампуни и прочее. Но ради престижа очень хотели развить эту линию. И упросили мадам Собчак оставить им яичко на время. Отдали его на экспертизу в фирму "Картье", там написали роскошный отзыв — мол, это очень тонко и по-русски. И президент "Фаберже" с командой приехал в Петербург меня покупать. Привез с собой контракт, пахнущий типографской краской и денежными знаками. Там было написано, что фирма предоставляет г-ну Ананову право ставить на своих изделиях клеймо "Фаберже". — Каков был порядок денежных знаков? — Миллион долларов можно было получить очень быстро. Но я встал и на чистом, как мне казалось, английском сказал что-то про свое тщеславие, про своих предков, что я хочу построить собственное здание. И отказался. — Это были понты? — Нет, это была позиция. Я хотел быть Анановым, а не неизвестным, который сделал еще одно изделие с клеймом "Фаберже". Французы все поняли и через две недели прислали новый контракт, где предлагалось создать эксклюзивную коллекцию с двойным именем: "Фаберже от Ананова". Это был совсем другой разговор. Впервые в истории рядом с именем Фаберже вставало другое имя. Так, имея паблисити, я одновременно не утратил самостоятельности. Через три года я предпочел этот контракт закончить — я все соки из него выжал, и мне уже не нужен был Фаберже. Но для начала была шикарная презентация в отеле "Риц" на Вандомской площади — это центр ювелирного мира. Прием стоил фирме "Фаберже" 270 тысяч долларов за ночь. Правда, самый разгар праздника мне испортили. Одним из организаторов приема стал министр туризма, и я был приглашен на официальный ужин, скучный до безобразия, как и сам министр. Зная меня, г-н Шоэль в машине предупредил: "Г-н Ананов, у меня к вам просьба. Наш министр — социалист. Если можно, о вашей "любви" к коммунизму не говорите". Мы сидели за столом, министр задавал мне дурацкие вопросы о погоде. В конце концов мне это надоело, и на очередном протокольном вопросе я не сдержался. Он спросил: "Г-н Ананов, над чем вы сейчас работаете?" Покосившись на сиськи министерши, я ответил: "Я увлечен идеей изготовления настольных часов — больших, из камня и золота, с бриллиантами, сделанных в виде Спасской башни. Это часы с кукушкой. Только вместо птички в полночь из ворот Спасской башни должен выезжать броневик. На нем будет стоять Ленин и говорить: "Революция, о которой так мечтали большевики, ку-ку, ку-ку, ку-ку". Лица у всех вытянулись. Гости напряженно ждали, как отреагирует министр. Он прожевывал это секунд тридцать, потом начал посмеиваться. Но больше в министерство меня не приглашали. — Вам льстит общение с сильными мира сего? — Пойми, для меня смысл в том, что русский — первый. Когда я тратил время и деньги, делая то шикарное яйцо для бала Красного Креста, — я выполнял свою задачу. Я не просто потерся среди великих — я стал выше их. Я был на сцене один, а они смотрели на меня из зала. И все эти вип-персоны знали, кто такой Ананов. Конечно, это удовлетворяло тщеславие, но я балдел от того, что и здесь Россия вне конкурса. Я искренне это говорю. Или когда в Монте-Карло я несколько раз играл так, что в казино больше не играл никто. Все стояли и смотрели, как я бросаю жетоны по 5 тысяч долларов. А ставка была 150 тысяч. Однажды был невероятный, сумасшедший выигрыш — я два раза подряд поставил на 23, и дважды число повторилось. Это только в кино бывает. У этих миллионеров челюсти поотвисали, слюни текли, и они ненавидели меня лютой ненавистью. А я был рад не только оттого, что выиграл. Но и оттого, что я — русский. Я выиграл, улыбнулся и ушел, оставив на чай 30 тысяч долларов — а они за эти деньги удавились бы каждый. — Число 23 — это откуда? От фонаря? — В детстве я нашел на чердаке сундук со старыми бабушкиными открытками. Но одной из них было изображено красивое здание и надпись — "Казино Монте-Карло, 1912 год". А на обороте почерком дедушки: "Ma chere, не грусти, я проиграл наших лошадей на vingt-trois. Но все к лучшему, говорят, овес нынче сильно подорожал". Vingt-trois — это 23. Впервые попав в Монте-Карло, я поехал на свидание со своим детством. Я много раз представлял своего деда в белой мягкой шляпе, в белом чесучовом костюме, с бокалом шампанского в этом казино. И первым делом купил себе белый смокинг, взял пять тысяч франков, чтобы проиграть, а двести отложил отдельно, чтоб дать крупье на чай. В тот раз мне дико везло. И я стал игроком, начал туда ездить, а через год мне предложили стать привилегированным членом этого клуба. Всего их 36 человек — как чисел на рулетке. Король Фахд, принц Альберт, покойный Аль-Файед. И принять кого-то можно, только если место освобождается. Это членство означает, что, как только ты приезжаешь в Монте-Карло, — для тебя все бесплатно. — А что за история с "Мерседесом" приключилась в Монте-Карло? — Дважды поставив на 23, я выиграл дикие, шальные деньги — несколько миллионов. И решил оставить память об этом выигрыше. И главное, придумал способ оттуда уйти — ведь мне хотелось играть дальше. Но я слишком красиво выиграл, и уйти тоже надо было красиво. И я решил, что должен уехать на машине, которая могла быть только в мечтах. Вызвал фирмы "Мерседес", "Роллс-Ройс", "Порш", "Ягуар" и "Феррари". Пять машин стояло на площади между казино и отелем. Я выбрал "Мерседес", красавец-кабриолет. Продавал его клерк-итальянец, дело было в пятницу вечером, ему уже пора было на уик-энд. Он понимал, что машину я точно не возьму — такая машина даже там считается роскошью. И вел себя соответственно — формально вежливо, но со скрытой наглостью. И я решил его наказать. Красиво разыграть. Он назвал цену и добавил чуть свысока: "Банки уже закрыты. Если вы до понедельника не передумаете, мы все оформим". Я ему: "Нет, оформим сейчас — за наличные". Режиссерский план был уже готов. Он пошел за мной, думая, что мы идем в сейф отеля, где лежат наличные этого бешеного идиота-русского. А я свернул в казино со словами: "Погоди, я сейчас выиграю и расплачусь. Это минут пять-десять". На его морде было написано бешенство, презрение, досада за убитый вечер. А дело в том, что в казино есть депозитный отдел, где выигрыши хранятся в жетонах. Я в любой момент мог их взять. Вся операция — минута. Я сел, чуток поиграл и отправил его за сигаретами в бар. Пока он бегал за "Мальборо", я дал команду, и мне принесли 800 тысяч в жетонах. Когда он пришел, я еще и выиграл в тот момент. И на его глазах сгребал выигрыш со стола. А рядом лежала еще горка. "Видишь,— говорю, — а ты боялся. Теперь я могу расплатиться". С ним случился шок. Он шевелил белыми губами, видимо, считая — сколько лет работал бы за эти деньги. Он был совершенно раздавлен. Я отнес жетоны в кассу и, пока они считали, спросил: "Сколько лошадей в твоей машине?" Он говорит: "Четыреста". Я сказал: "Мой дедушка сто лет назад проиграл тут конный завод — двести лошадей. Так что считай, я отбился за дедушку, да еще вдвойне". Эта история сразу попала в "Фигаро". А на "Мерседесе" я уехал. Правда, через несколько лет его сожгли. Но, как говорится, бог дал — бог взял...



Партнеры