ОТ ЛЮБВИ ДО НЕНАВИСТИ И ОБРАТНО

2 июня 2000 в 00:00, просмотров: 662

ПОЧЕМУ КЕННЕДИ ГРОЗИЛ ВОЙНОЙ ХРУЩЕВУ? КОГО БРЕЖНЕВ НАЗЫВАЛ "КИСЕЙ"? ЗА ЧТО РЕЙГАНУ БЫЛО СТЫДНО ПЕРЕД ГОРБАЧЕВЫМ? Обычно словом "саммит" ("вершина") называют встречу на высшем уровне между хозяевами Белого дома и Кремля. С исторической точки зрения это, конечно, узурпация термина, ибо саммиты существуют с тех пор, как существуют вожди. Со школьной скамьи мне запомнилась история о том, что первый письменный международный договор, дошедший до нас, был заключен, если не ошибаюсь, между Рамзесом II и Хаттушилем III еще задолго до начала Христовой эры. И шла в нем речь о вечном мире. Никак не меньше. Нарушителями копирайта стали Никита Хрущев и Дуайт Эйзенхауэр. Вы можете спросить: а почему не Сталин и Рузвельт? А потому, что между этих двух "роз" всегда торчал барбос, вернее, бульдог — английский, по кличке Черчилль. Поэтому их встречи назывались не саммитом, а встречами "Большой тройки". По саммитам можно воссоздать всю послевоенную историю с начала советско-американских, а затем — российско-американских отношений. Причем это можно сделать, даже не читая заключавшихся на самих саммитах соглашений. Вполне достаточно изучения физиономий участников саммитов по фотографиям и телехронике. Ну а мне довелось видеть их всех, что называется, в натуре. Первый саммит (Хрущев—Эйзенхауэр в Женеве) формально саммитом не назовешь, поскольку с советской стороны выступала трехголовая гидра — Хрущев, Булганин, Молотов, — олицетворявшая так называемое коллективное руководство как антипод культу личности. Да и Эйзенхауэр был не одинок. Его опекал "дядька" по имени Джон Фостер Даллес. Женевский саммит породил "дух Женевы", как тогда окрестили зародышевое состояние разрядки международной напряженности. Я бы предпочел назвать женевский саммит "принюхиванием". Собственно, в принюхивании и был весь смысл "духа Женевы". Кстати, мы, советские журналисты, писавшие о нем, слово "саммит" тогда не употребляли. Наш МИД, охваченный комплексом неполноценности, "рекомендовал" не шиковать этим иностранным словом и довольствоваться великим русским языком. Отсюда — "встречи в верхах". Никита и Айк прекрасно спелись. В особенности во время вашингтонского саммита, когда у трехголовой гидры отрубили две головы, и оставшийся в одиночестве Хрущев стал нашим Никитой Сергеевичем. Их трогательно сблизило неприятие абстрактной живописи (Айк баловался кистью, Никита — бульдозерами). Если бы не Гарри Пауэрс с его злополучным "У-2", Никита и Айк стали бы неразлучными, как нанайские борцы. А вот единственный саммит Хрущев—Кеннеди в Вене не получился. Никита почему-то решил, что Кеннеди — еще желторотый птенец, и его можно взять на испуг. Но когда Хрущев насел на Кеннеди, видимо, спутав его то ли с Андреем Вознесенским, то ли с Эрнстом Неизвестным, произошло короткое замыкание... Желторотый вспылил. Был даже такой драматический момент, когда вышедший из себя Кеннеди воскликнул: "Мистер Хрущев, если вы хотите войны, вы ее получите". К счастью, наш Никита Сергеевич войны не хотел, а хотел кукурузы и гидропоники. Поэтому он, как и позже на Кубе, дал задний ход. Да и Жаклин подействовала на него благотворно. Парадоксально, но факт: расцвет советско-американских саммитов падает на период брежневского застоя. Чем больше мы загнивали, тем больше на этом удобрении всходили цветы саммитов. Брежнев вел переговоры с тремя американскими президентами — Никсоном, Фордом и Картером. Правда, поначалу и здесь имелся фактор гидры. Двухголовой. Будучи генсеком, Леонид Ильич вынужден был таскать за собой номинального президента страны развитого социализма Подгорного. Затем это ему, видимо, надоело, и он стал и тем, и другим. В одном лице. Американские президенты любили Леонида Ильича. А Картер — так тот вообще относился к нему как к отцу родному, хотя и инвалиду. Никсон дарил Брежневу дорогие автомобили, а Брежнев Никсону — не менее дорогие катера на воздушных крыльях. Тем временем их советники пытались перехитрить друг друга в попытках выцыганить для своей страны более благоприятные условия по контролю за вооружениями. Ни тем, ни другим это не удавалось, ибо неизменно коса-Киссинджер находила на камень-Громыко. Но вот что любопытно: если американские президенты ненавидели Андрея Андреевича, не дававшего разгуляться добрейшему Леониду Ильичу, то сам Ильич души не чаял в Генри, которого он называл Кисей. Как только на "детант" набегали тучи, Брежнев тут же звонил по "горячей линии" в Белый дом и требовал, чтобы немедленно прислали "Кисю" в Златоглавую. Вспоминается такой случай. Я и Валентин Зорин — тот самый, из Гостелерадио, — отловили на дорожках Нижней Ореанды в Крыму Брежнева и Никсона, уже смертельно раненного Уотергейтом. Вожди дали нам интервью на ходу. Каждое из них состояло из двух-трех фраз. Когда мы расшифровали запись, получилась абракадабра. Видимо, ни тот, ни другой не обладали талантом делать одновременно два дела. В данном случае — гулять по парку и членораздельно говорить. После великого совета с нашим главным куратором — Леонидом Замятиным — было принято беспрецедентное в советской журналистике решение: мы похерили интервью руководителей двух супердержав! Брежнев и Форд не были столь близки, как Брежнев и Никсон. Поэтому они дали друг другу по шапке. К счастью, лишь в прямом смысле. Они обменялись уже не автомобилями и катерами, а только зимними головными уборами. Произошло это во Владивостоке, который мои американские коллеги окрестили "Бладивостоком" (в переносном смысле — "Этот Чертоввосток"). Из всех саммитов самое гнетущее впечатление произвел на меня саммит Брежнев—Картер в Вене (1979). К тому времени Леонид Ильич уже перешел из стадии развития в стадию загнивания: он не мог ходить без посторонней помощи (охранников), а "вел переговоры", зачитывая шпаргалки, заготовленные советниками на все случаи жизни. Каждый день мы гадали: "Упадет или не упадет?.." И вот однажды он чуть не упал. Проходило фотографирование на крыльце американского посольства, и богатыри из "девятки" вынуждены были оставить "батю" наедине с Картером. Брежнев пошатнулся, и если бы не Картер, подхвативший его, скатился бы с лестницы. На глазах Картера выступили слезы. (Он был слаб на слезу ничуть не меньше, чем Брежнев.) А в конце переговоров Брежнев и Картер прилюдно обнялись и расцеловались, словно Картер был главою какой-либо страны соцлагеря. Это — единственный поцелуй за всю историю саммитов Москва—Вашингтон. (Картеру затем долго пришлось отмываться. В переносном смысле слова, разумеется.) Как правило, чаще всего преимущество в здоровье и молодости на саммитах принадлежало американцам. К счастью, наш ракетно-ядерный арсенал сводил на нет это преимущество янки. Недаром еще Наполеон говаривал, что "большие батальоны всегда правы". И хотя речь Брежнева была нечленораздельной, зато язык наших межконтиненталок отличался ясностью дикции актеров дореволюционного МХАТа. В смысле здоровья и молодости маятник впервые качнулся в нашу сторону во время встречи Горбачева и Рейгана в Хельсинки. Тут уже пришел черед американцев следить в оба за своим "батей", чтобы он дров не наломал. А это чуть было не произошло. Оставшись наедине без советников, Горбачев и Рейган договорились (вернее, первый уговорил второго) о полном разоружении. Когда об этом решении узнали сопровождавшие Рейгана лица, они в ужасе схватились за голову. Рейган, сгорая от стыда, взял назад свое слово. А Горбачев вернулся в Москву взбешенный. Да, молодость и здоровье не пошли на пользу нашим лидерам. Горбачев был моложе Рейгана и Буша, но его саммиты были цепью необратимых уступок Вашингтону. Сначала он клялся, что Германия объединится только через его труп. Германия объединилась. Потом он клялся, что объединенная Германия вступит в НАТО только через его труп. Германия вступила. Горбачевские саммиты стали перманентным выносом трупа. Неудивительно, что Запад носил его на руках, а Ельцин вынес его из Кремля. С приходом Бориса Николаевича к власти преимущество в здоровье и молодости вновь перешло к американцам. Даже в Хельсинки, где Ельцин прочно держался на ногах, а Клинтон ходил на костылях или передвигался в ортопедическом кресле (у него был перелом ноги). Шуток по этому поводу было много. Но хорошо смеется тот, кто смеется последним. Хромой Клинтон представлял единственную сверхдержаву. А двуногий Ельцин — хромающую на все четыре ноги Россию, безвозвратно утратившую аналогичный статус. Собственно говоря, первый вашингтонский саммит Горбачев—Буш был последним саммитом в полном смысле этого слова. Социалистический лагерь уже разваливался. Не за горами был развал Советского Союза. Саммит как институт встречи равных перестал существовать. В этом отношении он стал формальностью. Соблюдение дипломатического протокола лишь еще больше высвечивало нарушение равновесия. Ельцинские саммиты с Клинтоном, весьма дружественные в личном плане, в плане государственном носили однобокий характер. Их рефреном стала беспомощная в своем наивном лицемерии формула: "Мы не просим у вас помощи; мы предлагаем вам равноправное сотрудничество". Но в действительности мы стали попрошайками и задолжали всем кругом — и США, и МВФ, и ВБ. Когда государство слабо, особенное значение приобретает искусство его дипломатии. На Венском конгрессе Талейран представлял побежденную Францию, но он так ловко вел переговоры, так ловко стравливал победителей, что вывел Францию почти что сухой из вод Дуная. Шеварднадзе при Горбачеве и особенно Козырев при Ельцине Талейранами не были. В своих мемуарах государственные секретари США Шульц и Бейкер с нескрываемым удивлением, иногда переходящим в презрение, пишут, как их московские коллеги играли по сути дела в поддавки, делая уступки, которых у них даже не просили. Да, не было на них Господина Нет, как называли Громыко. А самого Громыко не было потому, что не стало великой сверхдержавы. Конечно, политика — не баскетбол. Рост как таковой решающего значения не имеет. Александр I был много выше ростом Наполеона, но Тильзитский мир, заключенный ими на плоту, стал позорным для России. На днях в Москве состоится первый и последний двусторонний саммит Клинтон—Путин. Клинтон — гольфист, Путин — дзюдоист. В их единоборстве я отдал бы предпочтение второму. Но дипломатическое ристалище — не ринг. В Хельсинки на встречу с Ельциным Клинтон приехал хромым. В Москву Клинтон приезжает в качестве "хромой утки", то есть срок его президентства приходит к концу. И тем не менее этот саммит будет лишь отблеском прежних. Хорошо это или плохо? По-моему, и хорошо, и плохо. Плохо то, что мы уже не сверхдержава. Хорошо то, что мы уже не тоталитарная сверхдержава. Вот и приходится потуже завязываться. Черным поясом дзюдоиста. Клинтон летит с неприятной для нас повесткой дня — требованием ревизовать Договор по ПРО и нагоняем за гонения на свободу печати в России. Как говорится, дожили. Когда-то Михайло Ломоносов писал, что земля российская будет рождать "быстрых разумом Невтонов". Московский саммит покажет — родила ли она быстрых разумом Талейранов. Когда не можешь проводить политику с позиции силы, надо проводить политику с позиции разума. С саммита силы мы уже скатились. Будем надеяться, что в долину трезвости и разума.



Партнеры