лишняя МИСКА

14 сентября 2000 в 00:00, просмотров: 274

Убийство — всегда трагедия. Только масштабы у нее бывают разные. Когда взрывают дом — это отчаяние для всей страны, заболевшей терроризмом. Смерть от ножа случайного преступника — катастрофа для семьи погибшего и еще позор для городских властей, не способных защитить своих жителей. А когда мать убивает собственного ребенка? Пусть даже не родного, пусть — приемного... А если родного? "Сколько сахара тебе класть?" Семья Малышевых поселилась в селе Сынково под Подольском 12 лет назад. Екатерина, стюардесса, вместе с дочкой ушла от первого мужа и вышла замуж за Виктора Малышева. Чтобы получить квартиру, Кате пришлось спуститься с небес на землю — она стала работать дояркой, а потом тепличницей. А вскоре в семье появился общий ребенок, и Катя целиком посвятила себя воспитанию дочек. Так бы они и жили, возможно, долго и счастливо, но из Иркутской области вдруг пришла телеграмма. Так, мол, и так, Витек, жена твоя бывшая померла, и остался сын твой без присмотра. Подумали Малышевы и решили ребенка забрать к себе. Ведь с тремя детьми и квартиру дадут трехкомнатную! 7-летний Алеша оказался подвижным голубоглазым мальчуганом небольшого роста. Алеша подружился с соседкой, Лидией Алексеевной Разенковой. Своих детей у Разенковой нет, и потому, как она говорит, "ни одной курносой мордочки она не обидела". Угостит женщина пацана чем-нибудь вкусненьким, а у самой чуть не слезы от жалости катятся. Поначалу-то отношения у родителей с Лешкой были ровные, но очень скоро мачеха пасынка невзлюбила и стала жестоко наказывать за все. Даже пожевать хлебушка ребенку нужно было спрашивать разрешения. Однажды Екатерина затащила Лидию Петровну к себе в квартиру и, покатываясь от смеха, открыла ящик письменного стола. Ящик был полон засохших, местами плесневелых кусков хлеба. Дети Малышевых копили на черный день... Друзьям-мальчишкам Алеша под большим секретом признался, что папа окунал его в кипяток, когда увидел с сигаретой. Однажды ребенок оказался избит так, что ему было трудно садиться. Мальчик все время ходил с синяками, но молчал, никому не жаловался. А потом просто убежал из дома и поселился в подвале. Когда возвращали силком, кричал, что утопится, но домой не вернется. Выход нашелся неожиданно. Как-то Катя поделилась с соседкой: хочу, мол, сорванца сдать в интернат. Лидия Петровна ужаснулась: "Что ты, Катя, как же ты станешь жить? Будешь все время машинально три миски супа детям наливать..." Екатерина пожала плечами, а сама кинулась собирать документы. Но скоро стало ясно, что бумажки — это еще не все. — Ты представляешь, — жаловалась она подруге, — чтобы парня взяли в интернат, надо платить алименты! 25%, да еще за ним сохраняется право на жилплощадь. Вот ему! — и показала фигу. Долгожданную "трешку" Кате делить на всех совсем не хотелось. А весной 1995 года Алеша совсем исчез. Поселковым было объявлено, что мальчик опять сбежал из дома в неизвестном направлении. В розыск подали через пару дней, но соседей удивило то, что Малышевы как будто совсем не верили в возвращение ребенка. Как-то Лидия Петровна заглянула к ним, а Виктор сидит на кухне и, обхватив голову руками, воет как раненый зверь: "Ну не могу я с этим жить!". — "С чем не можешь, Вить?". — "И сказать тебе, Лида, тоже не могу". Соседка, грешным делом, подумала, что завел он себе любовь на стороне и теперь мучается. Время шло своим чередом: в Сынково пахали огороды, окучивали картошку, пили водку и костерили правительство. Малышевы вроде не сильно и горевали. А вот Лидия Петровна потеряла покой. Каждую ночь ей снился соседский Алеша, жалобно смотрел на нее голубыми глазищами, протягивал к ней руки, кричал: "Помоги!". Как-то Катерина позвала соседку — добрая душа — побаловаться кофейком, поинтересовалась, почему на ней лица нет. Лидия Петровна заплакала и призналась, что к ней каждую ночь во сне приходит Катин пасынок и почему-то умоляет ему помочь. Катя задумчиво посмотрела в окно. — Ты знаешь, Лида, а ведь мы Алешку убили. ...В тот весенний вечер мачеха напоила Алешу горячим чаем и велела через несколько минут подойти к теплицам. — Хотел Витя все сделать, но я сказала "нет", — рассказывала Екатерина соседке. — Я его душила проволокой, Витька держал за руки, а Колька (друг семьи, кочегар психиатрической больницы, с которым Виктор подружился на зоне. — Ю.А.) — за ноги. Витек-то трус, у него руки трясутся. А Алеша маленький, но хитрый. Воздух в грудь набрал и — когда я уже думала, что все, отпустила проволоку, — выдохнул. Лидии Петровне показалось, что она умерла. — Зачем ты мне это рассказала? Как я теперь буду с этим жить? — Да брось ты. Тебе сколько сахара в чашку класть? Труп мальчика родители сожгли в топке котельной. И уже на следующий день сделали в детской комнате перестановку — выкинули лишнюю кроватку. Недавно в Мособлсуде началось слушание этого дела. На скамье подсудимых трое: супруги Малышевы и их друг, кочегар Николай. Виновным никто из них себя не признает. Останков мальчика не нашли — ведь уже через сутки бесперебойной работы топки ни одной косточки не отыщешь. А топка горела потом еще много дней. Естественно, в деле полным-полно других доказательств. Но трупа нет, и "заботливые" родители вполне могут оказаться на свободе. "А еще мне нужна красивая кофточка" Ирине Галушкиной 18 лет. Ее ровесницы еще думают, как устроить свою жизнь, а Ире беспокоиться уже не о чем. Она сидит в камере серпуховского изолятора. Матери на волю пишет отчаянные письма. "Мама, вы, наверное, на 9 мая ходили на шашлык и салют видели, да? А я тоже видела салют, но шашлыков не было. На ужин дали сечку и чай сладкий, вот и весь праздник". "Мама, ты даже не представляешь, как мне тяжело. Не потому, что я в тюрьме, а потому что вы меня все бросили и даже на свиданку ко мне приехать не можете". Но мать конверты, исписанные детским почерком, засовывает подальше и на письма не отвечает. Ирина жила в подмосковном Климовске, в коммуналке. Поздним вечером, 24 февраля 2000 года, ее соседка Рита подошла к собственному подъезду и удивилась: у Ирки темное окно. Что ж, видно, увезла 10-месячного сына к свекрови. Рита скинула пальто и поставила греться на плиту чайник. Тут Ирина и появилась. Вышла в коридор, встала столбом. — Ты что стоишь? Дай пройти, — улыбнулась Рита. А проходя мимо распахнутой двери Ириной комнаты, остолбенела на секунду. И тут же закричала диким голосом. Через проем она увидела, как в комнате, подвешенный к люстре, качается Ирин сын Женька. Малыш был одет в ползунки и кофточку, а к его носочку была приколота булавкой записка: "Сейчас — ребенок, а потом ты, стерва". Приехавшим оперативникам Ирина сказала, что малыша убил ее бывший сожитель Исмаил, 40-летний азербайджанец. Понятно, что забраться в комнату на первом этаже через открытую форточку труда не составляло. Милиция рыскала по всей округе, но безуспешно. Тем более что никаких следов или отпечатков пальцев посторонних людей ни в комнате, ни на окне не было. Более того, снег под окном оказался нетронутым. А чуть позднее выяснилось, что означенный азербайджанец русским письменным языком вообще не владеет. Наконец Ирина призналась: "Это моя работа. Исмаил и мать испортили мне настроение. Я поняла, что мне ничего в этой жизни уже не светит, и решила повеситься. А сначала хотела проверить конструкцию..." ...Маленький Женька, черненький, глазастый карапуз, только пару дней назад научился ползать. Соседка Рита говорит, что молодая мать за дитя особо никогда и не волновалась. Уложит спать и уйдет на несколько часов. Или музыку включит и сидит курит на кухне. Малыш криком заходится, а родительница смеется: ничего, мол, пусть поплачет. С хозяйством и вовсе беда: бутылочки из-под кефира и тарелки грязные в общую раковину сложит — так и лежат три дня. Вера Александровна, Ирина неофициальная свекровь, о случившемся до сих пор спокойно говорить не может. Ее сын Вадим с Ирой встречался. Потом та забеременела, а через три месяца Вадик за пьяный разбой загремел в тюрьму. Рожать Иру все отговаривали, твердили, что Вадик жить с ней не собирается. Но она сказала как отрезала: оставлю ребенка, и все, потому что если аборт сделать, то потом детей может совсем не быть. Сначала Вера Александровна взяла сноху с малышом к себе. Ирина мать-то выпивала, а отец с семьей не жил. Вот и хотела свекровь помочь поднять ребеночка на ноги, хоть до годочка. Но через два месяца Ирина собрала сына и ушла к матери. Ира оставляла малыша одного все чаще — ездила торговать в Битцу на рынок. Там и познакомилась с Исмаилом. Потом Исмаил ее бросил, она снова стала писать Вадику, но тот не отвечал. — Не ребенок, а чудо, — плачет Вера Александровна. — Как будто кусок сердца оторвали. Ну отказалась бы от него — никто бы его не бросил. ...Мама Ирины, Ираида Ивановна, услышав, по какому поводу я пришла, вздыхает и показывает на сервант: "Вот у меня тут как иконостас: Спаситель, родители и Женька. Все они уже — там". И тянет палец вверх. Потом вытирает рукой слезы и сухо говорит: "Я знаю дорогу к Женьке на кладбище, а в Серпухов, к дочери, не знаю". А потом горько спрашивает у меня: "Ну как мне начать письмо? "Здравствуй, дорогая дочка?" Что я ей напишу? Какие, к черту, новости? Я как посмотрю на Женькину фотографию... Я ее не для этого растила". "Делать мне, мамочка, здесь совершенно нечего. От безделья даже стихи начала писать. Как трудно вдали от родного мне дома, / И я никому не нужна, мне поверь. / Как белая в черной я стае ворона, / Как хищный, как блудный затравленный зверь". А еще в письме Ира просит привезти ей в изолятор крем для лица и для рук, кофеварку и красивую кофточку. На днях Мособлсуд вынес Ирине Галушкиной приговор: 12 лет лишения свободы в колонии общего режима. Но имена и фамилии обеих своих "героинь" я все равно решила изменить. Мне страшно, что они — реальные женщины, которые продолжают ходить по земле. Страшная норма Гораздо легче думать, что убить собственного ребенка способна только женщина не в своем уме. Так это или нет, я попыталась выяснить в Государственном научном центре социальной и судебной психиатрии им. В.П.Сербского. И вот что узнала. Среди детоубийц действительно очень много психически больных матерей. Шизофрения не дает женщинам радоваться счастью материнства. И хоть болезнь у них одна, мотивов, толкнувших их на преступление, можно насчитать множество. Но это из категории невменяемости, а значит, неспособности человека отвечать за свои поступки. Но мои-то "героини" уже прошли психиатрическую экспертизу и признаны вменяемыми. То есть вполне НОРМАЛЬНЫМИ, способными отвечать за свои поступки. А вот это уже страшно... Спросите у любой женщины на улице, какого, по ее мнению, наказания заслуживает мать-убийца, и она скорее всего ответит: "Ее надо четвертовать!" Наши судьи, большинство из которых тоже дамы, очень гуманны. Как показывает судебная практика, они редко выносят свои приговоры по верхнему пределу статьи, то есть на всю катушку. Иногда даже назначают наказание ниже низшего. А примерно в 80% уголовных дел об убийствах новорожденных вообще никто не признается потерпевшим. Нет потерпевшего — нет обидчика. Почему? Конечно, принцип "око за око" здесь не годится, но все-таки как объяснить такое явление? Психологи считают, что женщине-подсудимой очень легко разжалобить женщин-судей и женщин-присяжных. Жить не на что, сожитель пьет и бьет, молодость загублена, будущего никакого — песня знакомая и понятная. А убитый ребенок уже ничего о себе не расскажет...



Партнеры