ТУРНИР ПОЭТОВ

1 ноября 2000 в 00:00, просмотров: 267

  Лорина ДЫМОВА,

     известная московская поэтесса и переводчица, в настоящее время живет в Израиле, в Иерусалиме, печаталась в “МК”, осенью вышла в свет новая книга ее стихов “Сказала блондинка — сказала брюнетка”. Поздравляем!

    

     КАРУСЕЛЬ

    

     Кружило, ворожило

     и колдовало лето.

     Блондинка полюбила...

     да, правильно... брюнета!

     Страданья, ожиданья —

     и все, увы, без толку:

     ходил он на свиданья

     к соседке с рыжей челкой.

     Однако — словно льдина,

     была соседка эта,

     влюбленная в блондина,

     а вовсе не в брюнета.

     Прекрасна — как наяда,

     с фигурою спортсменки.

     Блондин же серенады

     пел под окном шатенки.

     Но уплыла шатенка

     у парня из-под носа,

     поскольку полюбила

     всем сердцем альбиноса.

     Но тот любил блондинку,

     влюбленную в брюнета,

     влюбленного в соседку,

     влюбленную в блондина...

     Бушует в мире лето

     в безудержном веселье.

     Блондины и брюнеты

     летят на карусели

     по замкнутому кругу,

     неистовы и страстны.

     И любят все друг друга,

     и все, увы, несчастны.

    

     Алексей РАФИЕВ,

     московский поэт, участник встречи “Неизвестные поэты России”, прошедшей в рамках 67-го всемирного конгресса ПЕН-клуба в Москве.

    

     * * *

    

     Извини, я не прав опять.

     Как всегда — безнадежно глуп.

     Мы уходим куда-то вспять —

     в шелест слов, в шевеленье губ.

    

     * * *

    

     Я ребенок башенного крана

     и почти умершего трамвая.

     На меня сошли с телеэкрана

     первая, вторая мировая.

     Я учился музыке у Блока,

     я читал про то, как плачет Таня.

     Но двадцатый век уже отклокал.

     До свиданья, друг мой,

     до свиданья.

     Память, ты слабее год от году.

     Это не причина, только повод

     лишний раз убить свою свободу,

     замотаться в телефонный провод

     и хрипеть в осипшую мембрану,

     одурев от кофе и амбиций, —

     я ребенок башенного крана,

     я случайно выживший патриций.

     Тихо ходят стрелки по запястью,

     время перемешивая с ленью.

     Слишком мало было

     в жизни счастья,

     если брать на душу населенья.

    

     * * *

    

     Эх, прожить бы

     в платоновском мире идей

     отрешенно, отлучно, отшельно —

     каждый миг, каждый час,

     эври божий мой дэй,

     чтобы с жизнью

     не путаться — с шельмой.

     Где-нибудь в непролазных

     сибирских лесах

     заедать самогонку грибами,

     чтобы белая только

     была полоса,

     чтобы только мажорное в гамме.

     Так прожить, чтобы не о чем

     было жалеть —

     полуграмотно и неидейно.

     Чтобы и умирая на старости лет,

     ничего не понять, ни ферштейна.

    

     * * *

    

     Так и кончится время,

     как будто и не было лет

     у страны-победителя,

     чтобы зализывать раны...

     Это все безразлично.

     Возможно, останется след

     в исторических хрониках,

     липнущих с телеэкрана.

     Наши дети скорее всего

     не припомнят уже

     ничего о фабричных гудках

     уходящего мира,

     о такой ненасытной

     и вспыльчивой русской душе,

     на изломе исканий взлетевшей

     к вершинам Памира.

     А страна-победитель, согнувшись

     под тяжестью смут,

     не придумав себе ничего,

     кроме герба и флага,

     предрекает потомкам

     погибель и прочую муть

     и пугает живых

     рецидивом ЧК и ГУЛАГа.

    

     Михаил ГРОЗОВСКИЙ,

     родился в 1947 году в Москве, окончил физфак МГУ и Литературный институт, автор шести книг, составитель двух поэтических антологий, член Союза писателей России.

    

     МЕДВЕДЬ

    

     Медведь был лохматый,

     ходил неуклюже,

     огромную клетку шагами утюжа.

     Вздыхал...

     И я понял потом, отчего

     мне было особенно жалко его.

     Медведь походил

     на Ивана Петрова

     из нашей деревни:

     такой же здоровый,

     такой же по виду простак

     и профан.

     Я даже подумал:

     “Не наш ли Иван?”

     Но вот подошел он,

     медведь темно-бурый,

     и лапой своей подозвал меня

     хмуро,

     и я услыхал,

     наклонясь через край:

     “Увидишь Петрова —

     привет передай!”

    

     ПОЛЕ ЧУДЕС

    

     В “Останкине” в обществе

     с милым

     ведущим из “Поля чудес”

     когда-нибудь бодрым дебилом

     я выкажу свой интерес.

     И зритель с умильно-горящим,

     взывающим к чуду лицом

     замрет перед ненастоящим,

     угаданным сходу словцом.

     Какой-нибудь “Kent”

     или “Winston”

     меня по путевке блатной

     отправит к египетским сфинксам

     в банановый рай неземной.

     Господь, за такую забаву,

     за мнимую радость в судьбе,

     за сладкую жизнь на халяву

     возьми мою память себе!

     Хочу хоть недельку манкуртом

     пожить на горячем песке,

     чтоб мысли о горьком и трудном

     меня не тянули в тоске

     к невнятице и бормотухе,

     где вздох тяжелее свинца,

     где русские сфинксы —

     старухи

     сидят на скамье у крыльца.

    

     ШТОРМ НОЧЬЮ В КОКТЕБЕЛЕ

    

     Когда в угрюмом несогласье

     сойдутся небо и вода,

     уравновешенные страсти

     друг в друга вцепятся когда,

     Когда придвинется стеною

     ночного моря полотно

     и волны с ветром и со мною

     перемешаются в одно

     нерасторжимое объятье,

     тогда мелькнет игривый Бог,

     и смысл, которого понять я

     в иное время бы не мог,

     мне обнажится в капле каждой

     содружества полярных сил,

     и в штормовой стихии влажной

     я стану гордый и отважный...

    

     Хоть Богу в общем-то неважно,

     что о себе я возомнил.





Партнеры