МУРИР ИЛИ ДОРМИР? — ВОТ В ЧЕМ ВОПРОС...

21 ноября 2000 в 00:00, просмотров: 261

  Небогатая репертуарная афиша “Новой оперы” пополнилась премьерой весьма экзотической — “Гамлетом” французского композитора Амбруаза Тома, который в прошлом веке взял да и замахнулся на Вильяма нашего Шекспира. В свою очередь, замахнуться на Тома поначалу предполагали сам художественный руководитель “Новой оперы” Евгений Колобов и элитарный кинорежиссер Александр Сокуров. Однако что-то не срослось, и за дело принялись дирижер Дмитрий Волосников и режиссер Валерий Раку.

     Композитор далеко не первого эшелона, Тома в свое время сделал неплохую карьеру менеджера, возглавив один из парижских театров. Это оказалось хорошим рычагом для продвижения на театральные подмостки Парижа его творений. Что касается “Гамлета”, то в России он шел лишь на сцене частной антрепризы, и то очень недолго. Слабенькая музыка и чудовищно препарированное содержание трагедии Шекспира обеспечили постановщикам карт-бланш. Оркестр, загнанный в глубь сцены, наигрывает себе что-то такое лирическое в аранжировке Колобова. А певцы на авансцене бросают косые взгляды на мониторы, которые транслируют дирижерский жест маэстро Волосникова. Художественная задача этой рокировки не вполне ясна. Зато впервые в истории русского оперного театра певцы заглушают оркестр, а не наоборот. И это, безусловно, большая победа на поприще творческого поиска звукового баланса.

     Художник спектакля Марина Азизян нарядила всех в черное. То ли это отражение восточного менталитета, то ли эстетики “Новой оперы”: две предыдущие премьеры театра — “Демон” и “Травиата” — тоже решены в черном цвете. Основой сценографии и режиссуры стал большой подиум-язык, со страшным скрежетом несмазанной телеги наезжающий на первые ряды партера. На нем концентрируется основное действие трагедии, суть которой остается совершенно загадочной. Либреттисты выкинули почти все сюжетные линии и сократили количество персонажей. Осталась кастрированная история любви Гамлета (Вадим Панфилов), живо напоминающего Клима Самгина — брюки заправлены в черные сапоги, рубашка подпоясана на русский манер, шарф небрежно обернут вокруг шеи и, ясное дело, — очки как знак интеллигентности. Бедняжка Офелия (Людмила Кафтайкина) в сцене сумасшествия обряжена в ослиную шкуру из одноименной французской сказки. Кстати, причина безумия Офелии так и остается тайной: ведь и Полоний, и Лаэрт в либретто отсутствуют. Никто никого не убивает, и утопление Офелии — единственное, что как-то отсылает публику к Шекспиру.

     Нечего говорить, что спектакль идет на языке оригинала — в смысле, на языке Тома, а не Шекспира. Однако произношение у певцов такое, как будто они никогда в жизни не изучали не только французский язык, но даже и любой другой. Ария-монолог Гамлета, где он рассуждает насчет того, быть или не быть, как назло, насыщена знакомыми французскими словами — mourir (умереть), dormir (спать). Смешно, грустно и, увы, вполне адекватно более чем скромному вокалу. В финале, когда оркестр смолкает, лишь мерный стук коробочки (ударный инструмент) отсчитывает капли-секунды (оркестровка Колобова). Типа — слезы капают...

    



Партнеры