Доктора вызывали?

29 ноября 2000 в 00:00, просмотров: 1521

“Доктора! Доктора!” — кричат часто за кулисами, и это совсем не авторский текст. Слова диктует жизнь:

— артист Менглет играл с двусторонним воспалением легких, температура 40;

— артист Домогаров на сцене потерял сознание;

— актриса Линдт сорвалась с трехметровой высоты на репетиции и разбилась;

— актер Панин на репетиции врезался в декорацию и раскроил лоб;

— актер Невинный провалился в люк, перелом ребер;

— актриса...

Театральный врач — единственный свидетель уникальных проявлений актерской профессии и невидимых миру историй. В советские времена многие труппы позволяли себе держать в штате медицинскую единицу, что буржуазный театр считал для себя излишеством. С наступлением же перестройки денег на штатного врача не предусмотрено, хотя надобность в нем не отпала.

Так нужен доктор за кулисами или нет? В архивах МХАТа значится, что одним из первых в новый театр Владимир Немирович-Данченко пригласил врача по имени Румянцев Николай Александрович. Отец-основатель Художественного знал что делал — актеру доктор не менее важен, чем режиссер. Молодому земскому врачу положили оклад 600 рублей, но знаменит он еще и тем, что кроме врачевания выходил на сцену как артист. Умер он в 48-м году в Нью-Йорке.

— Только тогда, когда я попал в театр, я понял, чем артисты отличаются от людей всех остальных профессий, — признается штатный врач МХАТа с 10-летним театральным стажем Сергей Тумкин. — От всех остальных людей что требуется на работе? Держать себя в руках. Сдерживать эмоции. А актеры тренируют свои эмоции и возбуждают нервную систему каждый божий день.

Не говоря уже о том, что выходят они на сцену, в отличие от других людей, в любом, самом неимоверно тяжелом состоянии.

— Так, как в тот день, Володя не играл эту роль никогда — ни до, ни после. Это уже было состояние не “вдоль обрыва, по-над пропастью”, а — по тонкому лучу через пропасть. Он был бледен как полотно. В интервалах между своими сценами он прибегал в мою гримерную, ближайшую к кулисам, и его рвало в раковину сгустками крови. Марина (Влади), плача, руками выгребала это.

Так вспоминает Алла Демидова своего партнера Владимира Высоцкого на одном из спектаклей “Гамлет”.

Воспринимая театр как зрелище или приобщение к прекрасному, мало кто задумывается, что театр — это такое место, где на самом деле человеческая жизнь находится в некоем критическом состоянии. Причем и на сцене, и в зале. Вот, скажем, если артистка в роли Бабы Яги или прочей нечисти будет убедительна, ждите, что детишки элементарно могут описаться. Администраторы знают, что именно после детских спектаклей часто приходится менять обивку кресел. Но моченедержание или испуг под воздействием искусства — весьма невинные истории по сравнению с тем, что случается со взрослым зрителем. Например, эпилептический припадок в пятом ряду или на балконе как раз в самый критический, эмоционально сильный момент спектакля. Что делать? Куда бежать? “Доктора! Доктора!”

Сегодня держать доктора в штате позволяют себе немногие — МХАТ, Малый и Большой театры, музыкальный им. Станиславского, и даже Театр Российской армии. В других труппах эта должность упразднена, но необходимость в ней совсем не отпала. Тогда роль бескорыстного доктора для актеров и публики выполняют друзья театра — медики. Долгое время роль такого друга выполнял Григорий Горин — бывший врач “Скорой помощи”, ставший знаменитым драматургом. Кстати, именно из медиков выходят лучшие писатели. За два месяца до собственной смерти он с печальными глазами рассказывал мне:

— В моей театральной практике были и инфаркты, и инсульты. Вот у Андрюши Миронова... Да все помнят историю, как он на спектакле сказал: “Шура, голова...” и начал падать Ширвиндту на руки.

Но задолго до того, как произошла та трагическая история в Риге, в Театре сатиры веселый и талантливый Андрей Миронов играл спектакль “Проделки Скопена”. Он так разогнался, что пролетел через всю сцену и рухнул в оркестр. Причем попал ногой в большой барабан и пробил его. За кулисами замерли и приготовились звонить в “Скорую”. Однако музыканты подняли темпераментного артиста на сцену целым и невредимым, но в абсолютно драных чулках. Миронова встретили громом аплодисментов. Счастливый и слегка помятый, он не знал, что в 1987 году в Риге сыграет свой последний в жизни спектакль — “Женитьбу Фигаро”.

— Говорят, что тогда набежавшие из зала врачи, оказавшиеся в публике, засовывали Миронову в рот валидол и нитроглицерин, чем только сильно ему навредили. Правда ли это?

— Нет, это уже не играло никакой роли. Даже врачи одномоментно не могли поставить диагноз.

Это было летом 1987 года, а в апреле 2000 года доктор Горин случайно пришел в “Ленком”, а там — все в панике, куда-то бегут. Горин бросился за всеми и увидел сначала белого как полотно Марка Захарова, прислонившегося к стенке. И совсем белого, но уже в горизонтальном положении, Армена Джигарханяна.

— Я увидел полную картину инфаркта, — рассказывал спустя пару часов Григорий Горин. — Слабость, лоб холодный. Я начал звонить в “Скорую”, описал картину, и мне сказали, что его надо везти в кардиологию.

К счастью, если это слово здесь вообще уместно, у Джигарханяна таким образом проявился диабет. Но его приступ чуть не стоил жизни Марку Захарову, у которого нездоровое сердце. Но больше всего Марк Анатольевич опасался, что навредил своему артисту сердечной таблеткой, которую автоматически засунул ему в рот.

Интересно, что опытный врач может поставить диагноз прямо из зрительного зала. Доктор Юрий Крейлин, — который выступает и как писатель, всегда имел массу друзей в актерской среде — еще будучи ребенком, с отцом был на спектакле “Пигмалион” в Малом театре. Элизу Дулитл играла знаменитая Зеркалова. Во время действия она неосторожно оступилась и упала. Доктор шепнул сыну: “У нее перелом”. Через некоторое время, когда врач оказался за кулисами, его диагноз подтвердился. Медики такие случаи называют между собой “диагноз через штаны”.

Как и было сказано выше, актеры выходят на сцену в любом состоянии — с температурой, с воспалением легких, растяжением мышц и радикулитом. Как подвиг за кулисами это не рассматривается и давно негласно входит в кодекс чести профессии. Более того, сама сцена лечит — падает высоченная температура, почему-то не болят порванные связки. Судя по всему, поликлиники должны украшать не рецепты с полезными советами, а лозунги — “Товарищи! Все как один на сцену!”

Алла Демидова:

— Больная, с температурой 39 “выживаешь” целый тяжкий спектакль и не замечаешь болезни. Какой-то внутренний механизм переключает все силы на новую задачу. Однажды с сильнейшим радикулитом я проиграла весь спектакль. А пришла домой — и целую неделю не могла подняться с постели. “Фронтовые условия”.

В Польше “Таганка” играла “Гамлета”. Высоцкий, как вспоминают артисты, в те последние гастроли постоянно за сценой глотал лекарства. Публика не знала, что за кулисами дежурил врач “Скорой помощи”. Да ей это и не надо знать.

Зачем ей, публике, было знать, в каком состоянии свой последний спектакль играла Алла Балтер? После больницы она вышла в спектакле “Чума на оба ваших дома”. Все радовались — наконец-то красавица Аллочка смогла играть после операции. Тем более что возвращение в строй совпало с 60-летием ее мужа — Эммануила Виторгана. Она отыграла несколько спектаклей, и вот на одном из них...

— Вчера подвернула ногу. Что-то болит, — жалуется актриса своему режиссеру Татьяне Ахрамковой. Та, как чувствовала, осталась на спектакле. И не напрасно. Как назло, чем ближе приближалось начало спектакля, тем сильнее становилась боль. Вызывать из дома Светлану Немоляеву, в очередь игравшую с Балтер роль мадам Капулетти, было уже поздно, и тогда режиссер поменяла мизансцену — она отменила танец и срочно приставила к ней в поддержку двух актеров в виде слуг. Начали спектакль. Превозмогая боль и поддерживаемая двумя крепкими парнями, Балтер едва дотянула до антракта.

— Все, больше не могу, — сказала она и заплакала. Вызвали “скорую”. Врач осмотрел ее и сказал: “Это не колено. Это позвоночник”. Сделал блокаду. Второй акт шел на преодолении. Аллу буквально под руки таскали по сцене, а в кулисах наготове стоял артист Ильин — синьор Капулетти, готовый в любой момент выскочить и подхватить “супругу”.

— Благо все это было оправдано ходом спектакля — Капулетти в горе от потери дочери, — вспоминает артист Александр Ильин.

Вот, может быть, именно в этой фразе кроется разгадка актерской профессии. В момент страшной боли или горя за кулисами никто, в том числе и включая артистку, не думал о себе, а только о мотивации: чтобы поверил зритель.

После спектакля Алла Балтер сказала:

— Наверное, это мой последний спектакль.

“Чума на оба ваших дома” действительно стал последним для нее спектаклем. Балтер попала на Каширку. Ей сделали третью операцию, ноги у нее отказывали, и она провела последние дни в реабилитационном центре под Москвой. Очевидцы рассказывают, что держалась она потрясающе. Еще более потрясающе держался Эммануил Виторган, на глазах которого Алла угасала. Она умерла в июне. Когда нужно было ехать на кладбище, друзья спросили Виторгана: “Эмма, ты с нами едешь?” — “Нет, я с Аллочкой”, — как-то просто и буднично ответил он.

Хотим мы того или нет, но что-то есть мистическое в этой истории. Это можно считать театральными выдумками, но судите сами:

— Григорий Горин умер в тот день, когда в Театре им. Маяковского, где служила Алла Балтер, играли его пьесу “Кин IV”.

— Последним спектаклем Аллы Балтер стала горинская “Чума на оба ваших дома”.

— И ее могила стала первой рядом с его. Их разделяет только дерево...

Грустная это тема? Трагическая!.. Но на то он и театр, чтобы представляли в нем не только ужасное. Медицинская тема на сцене для самих артистов, бывает, сопровождается хохотом. В Большом драматическом театре в Санкт-Петербурге шел спектакль “Шестой этаж”. В нем артист с мужественным имиджем Кирилл Лавров, совпадавшим на редкость с его мужественной сутью, согласно тексту автора выходил к партнерше с кошечкой в руках со словами: “Вот ваша Франсуаза”.

Кирилл Лавров:

— Однажды перед спектаклем вся в мыле подбегает ко мне наша реквизиторша: “Слушай, кошечка, которая у нас всегда играла, сбежала. Мы тут кота отловили. Ты не пугайся, он диковатый, и мы ему изоляционной лентой когти закрутили. Так что держи крепче”. Ну я схватил его. Прижал к себе, выхожу:

— Вот ваша Франсуаза, — отдираю эту сволочь от себя, а он вцепился в меня, буквально вгрызся зубами в руку. Я с трудом оторвал его и отшвырнул. Кровь хлещет, а народ в зале хохочет — лапы у котяры были в изоляции, и он, как конь, пошел скакать по сцене в каком-то диком танце.

Эта история только подтверждает истину, что не родился такой народный артист, который переиграл бы на сцене кошку.

— Так чем отличаются актеры-пациенты от обычных пациентов? — поинтересовалась я у специалистов. По мнению доктора Тумкина из МХАТа, актеры эмоциональны даже в своем недуге.

— Недавно играли “Татуированную розу”. Перед спектаклем прибегает ко мне артист Борис Коростылев. Возбужден: у него ячмень на глазу. Конечно, можно загримировать, но нарыв мешает ему войти в образ. Страшно нервничает. Я позвонил знакомому окулисту, и тот посоветовал Коростылеву взять больничный. Какой больничный, если зал уже сидит. Тогда я дал ему пустырника, антибиотик и вырвал несколько ресничек в расчете на то, что откроется проток. И действительно, боль улеглась — и спектакль прошел на ура.

Эта история доказывает, что доктор за кулисами — это прежде всего психотерапевт. У мхатовского доктора к каждому артисту свой подход. Он знает, например, что Любшину, у которого перед спектаклем всегда падает давление, надо обязательно дать кофеина. А с актрисой, у которой ни один спектакль не обходится без истерики, надо просто поговорить.

У его предшественника, знаменитого на всю Москву доктора Алексея Люциановича Иверова (в прошлом фармацевта), был свой подход к артистам: Люцианович им давал пилюли собственного изготовления.

— Да это была просто лошадиная доза кофеина, — говорят старики МХАТа. Да, лошадиная, но зато какой психологический эффект — артист притихал как мышь.

— Актеры болеют очень дисциплинированно, — добавляет доктор Крейлин. — Вот Михаила Козакова возьмите. В лечении он был такой же работяга, как и на сцене, и на экране. Он попал в аварию, лежал в больнице, где с ходу нам заявил: “Я должен скорее подняться, мне нужно выступать”. Он как сумасшедший занимался лечебной гимнастикой, массажем. И довольно быстро восстановился, добился такой же походки и пластики.

Михаил Козаков не разочаровал врачей и в последнее время. Скорее, он разочаровался в отечественных эскулапах. Все началось весной 2000 года в Торонто, где артист был на гастролях.

— Я не очень-то хорошо вижу, а в темноте кулис — тем более. Стою, готовлюсь к выходу на сцену, делаю пару шагов в сторону и... лечу в люк. Когда приземлился, выматерился, но понял — руки-ноги целы, голова тоже, и страшная боль в плече. Меня вытащили. Перепуганный продюсер спросила: “Можете играть?” А что мне делать — зал полный, билеты проданы.

Плечевая эпопея затянулась на полгода: Козаков мучился, но играл. Позже он признался, что если бы его театр был государственный, а не частный, он бы мог себе позволить валяться в больнице и кушать апельсины как член профсоюза. Но... артист честно пытался лечиться в Институте травматологии, прибегал к помощи китайской медицины, но ничего не помогало. В июле он отправился в Израиль с Театром им. Моссовета на гастроли, где ему окончательно стало плохо.

— Я даже не хотел ехать — так было фигово. Но не было бы счастья, да несчастье помогло. После последнего спектакля, когда даже уже обезболивающие не помогали, я угодил в больницу. И там после всех обследований мне поставили точный диагноз — разрыв связок плеча, а вовсе не перелом, как твердили доктора в Москве, делавшие мне все те же самые обследования. Я практически чуть не стал одноруким артистом. А кому они нужны — однорукие?

Верная постановка вопроса. Врач не имеет права на ошибку не только применительно к артисту. Но в случае с артистами, когда решение приходится принимать в считанные секунды, чтобы вовремя начать или не прерывать спектакль, роль врача в закулисном спектакле становится самой главной. Роковую ошибку допустили врачи “Скорой помощи” Санкт-Петербурга, когда Театр им. Моссовета играл на гастролях “Милого друга”.

Середина первого акта. На лестнице г-н Дюруа — Александр Домогаров — должен объясняться в любви. Партнерша приготовилась к мизансцене, ждет, а Германа, то есть Жоржа, все нет. Время идет. Режиссер Андрей Житинкин из ложи несется за кулисы и видит такую картину: Домогаров, бледный как полотно, сидит с закрытыми глазами на стуле в отключке. “Сашка, с сердцем плохо?” — кричит режиссер и трясет артиста за плечи. А тот только мычит — сознание потерял. Что делать? Житинкин бежит к заднику, поднимается по декорации и вместо героя возникает на лестнице. Поднимает руки над головой, давая отмашку перекрыть звук. “Кто-то помер”, — решил зритель.

— Господа, одному из артистов (он сознательно не называет фамилию) стало плохо. Мы ждем врача, и спектакль продолжится через сорок минут. А вы пока погуляйте в фойе, пройдите в буфет.

Зал загудел и нескладно захлопал креслами. Никто, однако, с представления не ушел.

На самом деле этой неожиданности могло бы не быть, если бы не ошибка врачей. Перед спектаклем Домогаров пожаловался на боль в колене, которое он разбил на съемках. Приехала “скорая”, но заявила, что “блокады” у них нет, ее нужно доставать у спортсменов. И пока работники театра по знакомым доставали “блокаду”, “скорая” вкатила Домогарову анальгин. Казалось бы, невинное лекарство, но доза оказалась лошадиной — пять кубиков. В результате передозировки Домогаров, что называется, поплыл на сцене — давление упало настолько, что он начал терять сознание, говорил и двигался как в рапиде. Только успел шепнуть партнерше Нелле Пшенной: “Держи меня, Нелля”. И та буквально на себе уволокла его за кулисы, где его в бессознательном состоянии и обнаружил режиссер Житинкин.

В тот вечер актер так и не смог выйти на сцену. Такова была высокая цена за профнепригодность медиков.

Но не каждый доктор сможет пройти испытание театром и получить доверие артистов. Слабаки в белых халатах за кулисами не выдержат и года — сумасшедший дом им покажется раем по сравнению с театром. Авторитет здесь зарабатывается непросто.

Доктор Сергей Тумкин:

— Как сейчас перед глазами картина: по коридору ведут Андрея Панина — лицо, рубашка — все в крови. Он врезался в декорацию на репетиции и раскроил лоб. У всех на лице ужас. Я тут же осмотрел, увидел, что рана несерьезная, наложил пару швов. Панин успокоился и только спросил: “У меня будут шрамы?” — “Не волнуйтесь, у меня иголочка для сосудистой хирургии”.

Именно после этой истории по МХАТу пронеслось, что местный доктор обходится без “скорой”. Доверие было завоевано.

Люки на сцене — самое опасное место, с которым связана масса трагических и, как это ни парадоксально, комических историй. Но на то он и театр, чтобы одно сплеталось с другим, как в скульптуре “Лаокоон и сыновья”. В Театре им. Ленинского комсомола в 60-е годы репетировали спектакль “Все о Лермонтове”. Репетиции по произведениям Лермонтова были настолько мучительны, что артисты и даже монтировщики возненавидели режиссера Оскара Яковлевича Ремеза — милейшего, между прочим, человека. А он, чистый и наивный по натуре, как дитя, похоже, был единственным, кто восторгался будущим спектаклем. Это выражалось в том, что Оскар Яковлевич особым способом складывал на животе ручки, крутил пальчиками и приговаривал на текст классика: “Ой, как хорошо, как хорошо!” И вот на одном из прогонов артисты видят, как в своей традиционной позе режиссер из глубины со словами “Ой, как хорошо” спиной отступает к авансцене. А там — люк, и люк открыт. В этот момент Оскар Яковлевич рухнул.

Гробовая тишина. Актеры выдохнули и перекрестились: мучениям конец. И вдруг из люка грассирующий голос: “Продолжайте, продолжайте, я все слышу”. На следующий день режиссер явился весь перебинтованный, и коллективные страдания по Лермонтову продолжились.

Ирина Линдт — представитель последнего поколения Таганки — свое падение начала еще в театральном училище, где на дипломный спектакль вышла с переломом и костылем. А весной 2000 года на генеральном прогоне “Хроник Шекспира” Линдт, хорошо тренированная и гибкая актриса, сорвалась с трехметровой высоты. Жутко разбилась, два месяца лежала в институте Склифосовского, потом проходила реабилитацию, но к лету уже вернулась в строй. Склиф буквально спас ленкомовского артиста Геннадия Козлова, который также на прогоне спектакля “Варвар и еретик” сорвался с высокой декорации. С диагнозом “разрыв селезенки” он был доставлен в Склиф, и только его хорошая физическая подготовка, то, что он вовремя сгруппировался, и профессионализм врачей спасли ему жизнь. Любой актер найдет в своей биографии массу медицинских случаев — от банального гриппа до тяжких травм и увечий.

Если послушать актеров, то здоровых среди них просто нет. Но самые больные среди них, причем хронически, — это оперные артисты. Елена Образцова, если верить ее мемуарам, буквально на каждой странице сообщает: “Была больна, пела, не звучал голос, пела...” Только непосвященный решит, что это все оперные фантазии.

— Я могу сказать, что все это правда, — говорит солистка Большого театра Маквала Касрашвили. — Певцы редко выходят на сцену в хорошей физической форме. Мы подвержены простудам больше, чем другие люди.

У Маквалы в Большом театре долгое время держалось прозвище Трахеит, потому что, приехав из солнечной Грузии в холодную Москву, она постоянно кашляла. Но не только метеоусловия влияют на две крохотные эластичные мышцы — связки. Дым на сцене, дым от сигарет, острая еда и даже сухое вино. Короче, оперного артиста неприятности подстерегают за каждым поворотом. Причем тогда, когда этого никто не ждет.

Так, в 1986 году в “Метрополитен-опера” шла “Аида”, в которой роль коварной Амнерис пела Елена Образцова. С ней как раз было все в порядке, и первый акт прошел на ура. И вдруг в третьем все на сцене замечают, что тенор поет на октаву ниже, почти что разговаривает. Ну опытные люди сразу смекнули, что певец потерял голос и тянет партию из последних сил. А поскольку во время спектакля его некем было заменить, он на полуречитативе довел спектакль. А в Большом театре все-таки однажды отменили спектакль, так как ко второму акту певец совсем лишился голоса.

За кулисами наших музыкальных театров всегда дежурит фониатор. В “Метрополитен-опера” никаких медиков и в помине нет. Но как только на гастроли в крупные мировые театры приезжают наши (а вместе с ними и доктор), то западные исполнители бегут к нашим врачам.

Не только артисты играют в театре, но и сами врачи имеют собственный. Когда Григорий Горин был молодым врачом, он вез по “скорой” в больницу женщину с истерикой на почве якобы проглоченной ею булавки. Сила внушения у пациентки была такова, что у нее в дороге стала набухать шея. Горин приготовился к тому, что уже в машине придется делать больной трахеотомию, то есть разрезать трахею. В институте Склифосовского, куда примчалась “скорая”, старый врач преподнес юному доктору урок. Увидев пациентку, бившуюся в падучей, он сказал: “Доктор не сталкивался еще с тем, что люди глотают булавки. Сейчас мы ее вынем”. И, засунув два пальца в рот женщине, вытащил булавку. Отек через час спал. Когда ее увели, доктор объяснил Горину, что принес булавку с собой и разыграл маленький спектакль.

В практике доктора Горина была потом масса удивительных и ужасных историй. Геннадий Шпаликов... талантливый сценарист. Не артист, но поэт. Личность. Однажды он не вышел с утра к завтраку в писательском доме творчества в Переделкине. Друзья забеспокоились. Горничная с перепуганными глазами шептала, что как-то странно в его комнате прикрыта дверь. Горин приставил лестницу к дому и увидел через окно, что Шпаликов повесился на полотенце. Он привязал полотенце к ручке двери и упал на пол так, чтобы оно туго затянулось на шее.

— Я понимал, что уже началось трупное окоченение. Помогать не было смысла. Я влез через окно в комнату, вынул его из петли, затем позвал свидетелей и до приезда судмедэкспертов ничего не трогал. Правда, потом его жена обвиняла меня в том, что я якобы скрываю, что Гену убили.

Эту историю Григорий Горин рассказывал за два месяца до своей смерти. Смерти, которая разорвала театральную Москву как бомба. Самое парадоксальное и ужасное заключается в том, что доктора Горина, который всегда отстаивал честь мундира “Скорой помощи”, по сути не спасла его бывшая служба. В 7 часов вечера 14 июня ему стало плохо.

— Он позвонил мне и сказал: “Танька, у меня очень болит левая рука”, — вспоминает Татьяна Путиевская — врач, старинный друг семьи Гориных. — Я говорю ему: “Немедленно вызывай “скорую”. В 11 приехала бригада, намерила повышенное давление, сделала укол и уехала. Ночью боль усилилась, Гриша, человек мужественный, почти кричал. Под утро снова приехала “скорая”.

И приехала та же самая бригада. Она начала ставить капельницу, делать какие-то манипуляции, вместо того чтобы по пустому городу, еще не отряхнувшему с себя ночные сумерки, мчаться с Гориным в реанимацию. Трудно сказать, что двигало поступками врачей: громкое ли имя больного или страх ошибиться?.. Теперь это уже не важно. Рано утром Григорий Горин, который всегда всех лечил и вытаскивал с того света, скончался. Театр потерял не только драматурга, но и опытнейшего врача.

“Доктора! Доктора!” — несется за кулисами. И это совсем не авторский текст.



Партнеры