Портрет героя крестиком

9 декабря 2000 в 00:00, просмотров: 554

Жизнь этого сорокалетнего москвича похожа на причудливую вышивку со сложным узором. Потомок мятежных дедов, Александр Боровой был боксером, звукооператором киностудии, фотографом, кооператором, валил лес в сибирский тайге... Любимый персонаж — кот Матроскин, который обронил судьбоносную фразу: “А я еще и вышивать могу”. За вышитые портреты Боровой был принят в члены Союза художников Москвы, России и американской Гильдии мастеров декоративно-прикладного искусства.

Отца Борового после окончания института направили по распределению на строительство Братской ГЭС. Вернулся Боровой-старший домой в Москву с женой-красавицей, коренной сибирячкой из поселка охотников и промысловиков, и годовалым сыном. В роду Боровых — балерины, инженеры, Герои Советского Союза, исторические личности, и новая деревенская родственница пришлась не ко двору. Отец умер, когда Саше исполнилось 12 лет. Молодая вдова уехала с сыном в Сибирь, но тот затосковал по столице, вернулся в Первопрестольную. В общем, не детство, а путешествие по маршруту Москва—Байкал—Москва.

“Ну и кто тут вышивать не хочет?”

В 16 лет Александр поступил в спортшколу олимпийского резерва.

— Тренеры где-то вычитали, что рукоделие успокаивает и сосредоточивает перед соревнованиями. Решили попробовать. Заставили борцов вязать, а нас, боксеров, вышивать. Но мы все норовили сбежать на танцульки. Тогда вечером после отбоя стали приходить старшие разрядники. Выстраивали нас и спрашивали: “Ну и кто тут вышивать не хочет?” Недовольным — сразу хук, апперкот, прямой. Естественно, какие после этого танцы? Так редела, редела наша цепочка отказников, и постепенно все засели за вышивку. Потом в жизни пригодилось. Мы жили в общаге и первое, что сделали, — заштопали себе носки, пришили пуговицы. Когда пальцы научились иголку держать, стали вышивать. Приезжаем на соревнования, а во всю спину — золотой герб Советского Союза, и крупными буквами: “СССР, Школа олимпийского резерва”. Нам завидовали, спрашивали, где такую красивую форму достали.

При Брежневе был дефицит джинсов. Знакомые приносили болгарские джинсы. Я отпарывал с них родной лейбл и вышивал новый: “Вранглер” или “Лева страус” — специально в шутку вышивал “Лева”, а не “Леви”. Для дураков — престижно, умным — весело.

В боксе я дошел до второго взрослого разряда, но потом получил травму, несовместимую со спортом. Приехал к матери на побывку — такой весь накачанный Шварценеггер. Стал приглашать на танцульках самых красивых девчонок. Меня предупредили местные ребята: “Наших не тронь”, но куда там... В общем, навалились на улице парни целой оравой и измолотили кастетами. С тех пор и ношу очки. Сразу после выздоровления попал в армию. И меня отправили служить в пустыню Гоби, где, возможно, остались следы моего сибирского деда...

Мятежные деды

Московский дед нашего героя — Алексей Алексеевич Боровой — был идеологом-теоретиком московских анархистов.

— Он отбывал каторгу в ста километрах от поселка моего сибирского прадеда, Даниила Гавриловича Григорьева. Дед Гаврила Григорьев погиб в Подмосковье в составе сибирских дивизий, когда защищали Москву, буквально в ста километрах от имения деда Алексея Борового. Вот так все переплетено. Я думал, что один в роду мужик-вышивальщик, но оказалось, что оба деда и даже прадед занимались вышивкой, и вот все на мне соединилось!

Алексей Боровой вышивал анархистские знамена — череп и перекрещенные кости с надписью “Бей красных, пока не побелеют!”.

Даниил Григорьев первым в Восточной Сибири создал артель по вышивке. В юности он был охотником-медвежатником, валил лес. Но с Первой мировой вернулся инвалидом с сожженными в газовой атаке легкими. Детей — 14 душ от двух жен (первая умерла родами, взял молодую). Такую ораву прокормить трудно — и бывший медвежатник принялся за рукоделие. Вместе с детьми расшивал унты для якутов, кухлянки, русские косоворотки и рушники. Хватало и на хлеб, и на маслице. Дополнительно подрабатывал бакенщиком на Ангаре: вечером зажигал бакены, а по утрам — гасил. Пока плыл, стрелял уток. Однажды в желудке одной из уток нашел небольшой самородок золота — дело это довольно обычное, ведь птицы часто заглатывают маленькие камушки для пищеварения. Даниил Гаврилович проследил, откуда прилетают утки, и, следуя их маршрутом, вышел на золотоносный ручей. В самом ручье золотишка оказалось не так чтобы много, однако на баржу хватило (а собственная баржа на Ангаре 1916 года котировалась повыше, чем 600-й “мерс” сегодня). К тому же ручей указал на подмытые водой скалы, где тоненькой полоской — то с лезвие толщиной, а то и с грифельный карандаш — пролегало жильное золото. Для его добычи необходимо было специальное оборудование, но собственных средств хватило только на взрывчатку. Молотые камни Григорьевы заливали ртутью (для этого дед скупил все градусники в Сибири), она взаимодействовала с золотом, и получалась амальгама. Сковородки с амальгамой ставили на огонь, ртуть испарялась — оставались золотые слитки.

Когда грянула революция, разбогатевший золотодобытчик встал на сторону белых. Ходили слухи, что в 19-м году целые караваны тяжелогруженых лошадей отступавшего Колчака двигались в направлении скального прииска. А сам Даниил Гаврилович с отрядами Семенова ушел в Монголию, затем перебрался в Китай. Оставшихся в России родственников до 70-х годов таскали в КГБ, чтобы те показали, где спрятано колчаковское золото, но никто не знал. Дети, конечно, ходили тайком в “дедовы места”, да только золотоносные пещеры оказались взорваны, склоны засыпаны, все следы заросли... Так ничего и не нашли.

А неугомонный Даниил Гаврилович организовал в Китае небольшую мануфактуру по выпуску платков из натурального шелка. За одним таким платком гэбисты охотились по-настоящему, подозревая зашифрованную карту в его рисунке: на фоне гор, поросших деревьями, куда-то идет караван навьюченных лошадей. Хотя рисунок и стилизован под китайский, седоки явно европейцы. Посередине платка — солнце. С лучами, как стрелки у компаса.

Самое сложное — вышить зубы

Коллекция картин Александра “многосерийна”. Одну из серий — “Внуки лейтенанта Шмидта” — открывает портрет Мавроди.

— В пору расцвета “МММ” я работал для его офиса. На обивке кресел и стульев по белому атласу летали мои вышитые шелком и золотом бабочки. Мне повезло, деньги я с него сразу брал: принес образцы, эскизы — оплати. Он женился на фотомодели, и шили для его невесты свадебное платье — как раз перед его разорением. Платье очень дорогое, а деньги мастера не успели получить, Сергей Пантелеевич все говорил, что нету денег... Когда я только закончил вышивать этот портрет, услышал по телевидению, что Мавроди объявлен во всероссийский розыск. Как всегда, на багет денег не было, и я отделал картину металлическими полосками. Смотрите, если их продолжить, получится тюремная решетка! А вот Валентину Соловьеву, хозяйку “Властилины”, наверное, скоро выпустят: как ни пытался я “зарешетить” ее портрет — не получается, и все тут! Видимо, не судьба ей сидеть...

— У меня нет специального художественного образования — и слава богу: надо мной ничто не довлеет. Ведь каноны живописи неприемлемы для ниток. Посмотрите на этот портрет Деми Мур, здесь она — персонаж фильма “Солдат Джейн” с лысой головой. Я делал портрет в учебных целях. Чтобы передать плавный переход ото лба, мне понадобилось более 50 оттенков ниток. Буквально кладешь два-три стежка и берешь другой цвет. Так же и на щеках. Карандашом просто уйти от белого к черному, а чтобы вышить один портрет, нужно до 500 оттенков ниток. Минимум.

— Что же это за нитки и где вы их берете?

— Самые обычные хэбэшные нитки для машин — от сороковушки до сотого номера. Коллекция ниток подбирается очень сложно, годами. Если сейчас всю Москву объехать, найдешь 100—150 цветов. А нужно 10 тысяч. Больше всего уходит коричневых. Я у всех знакомых женщин выпрашиваю ниточки...

Когда стал более серьезно заниматься вышивкой, решил почитать литературу. Выяснилось, что я сам додумался до тех стежков, которые существуют уже 200—300 лет, а много придумал совсем новых... Самое легкое в изображении лица — это брови, их никогда не приходится переделывать. Следующие по степени сложности — нос, губы, глаза. Ни разу за много лет у меня не получились зубы. Вроде бы простое дело — но и так пробовал, и этак... Потом решил, что на моих картинах люди не будут улыбаться, а уж если улыбнутся — только с закрытым ртом.

Как научить машинку материться

На один портрет уходит полгода. Сама вышивка занимает месяца два, а подготовка — четыре-пять.

— Начинаю с того, что делаю 50—70 фото с натуры. Для одного портрета приходится нанимать множество специалистов: осветителя, визажиста, модельера, парикмахера... Они все делают на рисунках. Хорошо, что за одну работу со мной компьютером рассчитались, теперь есть на чем самому подобрать фон, цвет кожи. Это важно — все должно сочетаться с цветом волос, глаз... Потом я собираю: отсюда прическу, отсюда освещение, цвет стены — чтобы ничто не выпадало, не выдавливало. Окончательный рисунок перевожу на ткань и вышиваю. Получается 2—3 миллиона стежков. Техника смешанная — и руками, и на машинке. В минуту два-три раза меняешь нитку, иногда через два-три стежка. На смену ниток уходит много времени, хотя я приловчился вдевать нитку за 2 секунды.

Вообще, швейные машинки приспособлены для вышивки, но не предназначены. Поэтому, когда покупаю машинку, я ее всю разбираю до винтика, подтачиваю, подделываю, собираю заново. По идее, машинка должна служить лет двадцать, у меня выдерживают полтора-два года. Перепробовал разные фирмы. Самая первая была “Чайка”, еще от бабушки досталась. Эдакая колхозница, которая работает, работает, свой навоз кидает — и на все плевать, лишь бы трудодень поставили. Потом купил японскую “Бразерс”. Та по характеру — изнеженная девушка. Вот, бывает, матернутся при девушке, она покраснеет, смутится. Я при этой машинке боялся материться — невозможно было работать. Следующей стала “Зингер”: чисто немецкий характер. Она напоминает фельдфебеля, который марширует по плацу и не может сообразить, что можно сделать шаг влево или повернуть без команды. Зато он будет идти напролом — все снесет, но педантично выполнит задание... Теперь я уже перестал обращать внимание на их национальный характер. Иногда запчасти от совершенно разных машин беру, переделываю, придумываю всякие приспособления. Настраиваю под Борового.





Партнеры