ЕВАНГЕЛИЕ ОТ РАСПУТИНА

16 декабря 2000 в 00:00, просмотров: 298

  Диктофон, повинуясь законам неведомой драматургии, заглох, едва он начал говорить. “Не переживайте, — мой собеседник насмешливо наблюдал за тем, как тщетно трясу я черную коробочку, пытаясь вернуть ее к жизни, — когда со мной разговаривают журналисты, у них часто ломаются диктофоны. Не думайте, что это мистика. Он заработает, как только привыкнет к моему голосу”.

     Через пару минут колесики медленно завращались, старательно записывая гипнотическую интонацию: “...В последнем декабре Романовской империи, в Петрограде, на речке Малая Невка всплыл труп. Множество людей черпали воду, где еще недавно плавало тело, словно надеялись зачерпнуть дьявольскую силу этого таинственного человека, о котором знала вся Россия...”

     За 20 дней до конца XX столетия вышла последняя книга Эдварда Радзинского “Распутин: жизнь и смерть”. Она посвящена загадке святого старца, изменившего ход истории и приблизившего крах величайшей из империй. Этот век в России начался безумствами Распутина. И завершается он тоже им.

     А посередине — кровь, войны, революции...

    

     ы не боялись писать о столь страшной и загадочной личности, Эдвард Станиславович?

     — Я долго не соглашался писать о нем. Я много занимался историей Николая II и понимал, что Григорий Распутин — это некий миф, при помощи которого свергали самодержавие. Не пули террористов, не немецкие снаряды, но существование одного мужика ГРОЗИЛО изменить историю России. И я не мог писать о нем, лишь опираясь на показания людей, ненавидевших его. Я мучился, потому что знал, что существуют ИНЫЕ показания — тех, кто любил и знал Распутина. Я назвал это “Тем делом”, я вычислил его существование и нашел следы его в архиве, но только следы. И вдруг Слава Ростропович покупает “То дело” на аукционе Сотбис и мне отдает. Это была мистика.

     — “Распутин” — заключительная часть вашей трилогии?

     — Это финал. Три документальные книги — “Николай II”, “Распутин” и “Сталин” — должны были рассказать об истории России с последней четверти XIX века до середины уходящего XX века. Распутин — это агония империи, ее крах. Он обязан был появиться, потому что был запрограммирован ситуацией — ощущением гибели.

     — Я всегда удивлялась, откуда взялось это предчувствие скорой гибели у людей начала столетия, пресыщенных жизнью и роскошью? Кокаиновые бредни сильных мира сего на фоне модных поэм про торжество неминуемого Апокалипсиса... Зачем?

     — Опасно замораживать мысль — тогда совесть начинает разрывать сердца, страна “качается над бездной”. Николай I после декабристов успешно заморозил Россию. Но когда не могут говорить уста, говорят бомбы. Кончается его эпоха убийством его же сына 1 марта 1881 года.

     — С гибелью Александра II уходит из страны надежда на долгожданную конституцию?

     — Новый царь Александр III опять замораживает Россию. Но уже предчувствует, что грядет после него. Он говорит своему адъютанту Рихтеру: “У меня ощущение, что что-то не в порядке”. И тот отвечает: “Россия — котел, вокруг которого ходят люди с молотками. Газы в котле рвутся наружу. Как только люди видят маленькое отверстие, они его тотчас заклепывают. Но однажды газы вырвут такой кусок, что заклепать будет нельзя”. И в мемуарах, дальше, идет фраза: “услышав это, государь застонал, как от боли”.

     — Ему было страшно за себя?

     — Александр III знал, кому он передаст империю. На смену появляется слабый царь. Рожденный в день Иова Многострадального, 6 мая, Николай II, как и Людовик XVI, ощущает свое предназначение — гибель. Он ничего не может поделать. Он слишком слаб, чтобы быть самодержцем. И тогда в стране возникает катастрофическое предчувствие скорого конца.

     — Изменить ничего было уже нельзя?

     — Николай II считает, что его первейшая обязанность — сохранить империю для сына в том же виде, в котором он сам получил ее от отца. Он ощущает свое бессилие, да еще и “нецарственная внешность” мешает ему. Русский царь обязан быть большим. Иосиф Виссарионович тоже страдал от своего роста, и на Мавзолее ему ставили под ноги подставочку.

     — То есть, чтобы добиться карьерного успеха, наши правители обязаны быть гигантами? Иначе не повезет?

     — И в России повезет, и во Франции, коли его имя — Наполеон. А если он называется несчастный и скромный царь Николай II, тогда ему нужны усы Вильгельма и гипнотические силы Распутина, чтобы чувствовать уверенность. Николай свято верил в то, что в темноте, в нищих избах, в полуграмотном народе еще остался дух Христа, дух истины, который его спасет. Это то, что парадоксально объединяет государя с бунтовщиками, против которых он борется. Ради этой наивной веры ходили в народ и народовольцы.

     — Тогда всем заправляла “семья” — императрица Александра Федоровна и иже с ней. И сейчас тоже “семья”. Многие называют Березовского “современным Распутиным”. Откуда эти бесконечные параллели в истории, можно ли их избежать?

     — Современные действующие лица меня мало интересуют. К сожалению, “основной урок истории заключается в том, что люди не извлекают из нее никаких уроков”. И потому история Распутина в 16-м году мистически похожа на историю России году в 99-м. Но вообще я оптимист: чтобы погубить страну, где больше тридцати процентов мировых запасов полезных ископаемых и столько часовых поясов, нужны гении. А сейчас их, к счастью, нет.

     — Россия неслась навстречу своей гибели, а царь ничего не замечал. Или для него болезнь цесаревича была важнее, чем грядущая гибель миллионов?

     — Болезнь Алексея — мистическая болезнь. Ребенок кровоточил как... предсказание будущей крови. Его болезнь сделали политическим секретом, и в этом была трагедия. Никто не знал, что Распутин лечил наследника, никто не понимал, что старец делает у царя. И начались темные слухи о странном мужике во дворце и одновременно рассказы о его распутстве. Первое время их пресекает мощной рукой премьер Столыпин. Как только Столыпина убили, Распутин перестает быть Распутиным. Он становится мощным орудием, с помощью которого все начинают раскачивать империю: кланы великих князей в борьбе друг с другом, Дума в борьбе с царем... А Николай слаб, чтобы бороться с оппозицией, не умеет вступить в диалог с обществом. А императрица непопулярна в народе, необщительна. У нее только одна подруга — Вырубова, но ее присутствие уже порождает постыдные эротические слухи.

     — Они были лживы?

     — И это знали те, кто их распространял. Распутин, царица, Вырубова — были втроем против всех. Во всей России в конце 16-го года только у них оказались светлые головы в главном вопросе, в желании прекратить войну. В той Думе было очень много умных людей, блестяще умных. Но почему-то все они не понимали, что страна в крови, что надвигается страшное. Лишь далекая от жизни царица, не очень образованная фрейлина Вырубова и полуграмотный мужик это осознавали. Привычка к зверству, ужасы будущей гражданской идут из крови 1914-го.

     — Однако мужик был хитер — так ловко “рулить” царственными особами.

     — Распутин был человек, который умел многое. Он умел исцелять, у него были потрясающие гипнотические способности — его глаза светятся даже на фотографиях. Он обошел множество монастырей и потаенных уголков страны, знал тайны шаманства. И он создал свою религию.

     — В книге вы много говорите о том, что Распутин был поклонником хлыстовства. Насколько я помню, эту сумасшедшую секту сильно уважали большевики, которые искали в глубинах народа крестьянскую партию.

     — Это была глубоко законспирированная, враждебная официальной церкви, необычайно распространенная секта. В хлыстовстве — наивная вера забитого народа. Хлысты верили, что Мессией может стать всякий, очистившийся от греха, победивший в себе плоть. Так что на Руси в это время существовало множество “христов” и “богородиц”. При этом подавление плоти соединялось во время знаменитых хлыстовских “радений” с беспорядочным развратом.

     — Так вот откуда “банные оргии” отца Григория с придворными фрейлинами и гордыми аристократками. Говорят, что женщины просто с ума сходили от его мужицкой силы.

     — Загадка Распутина, его фантастического влияния на женщин — она в другом. Это страшное соединение похоти и религиозности. Распутин придумал страшноватую теорию о том, как можно забрать в себя грех дьявола и победить: не надо бояться грешить, ибо только после греха и через покаяние наступает истинное очищение. Что касается половой мощи, я привожу показания его издателя, описывающего голого Распутина. Он разочарованно отмечает, что “...не нашел в его теле ничего сверхъестественного”. Но женщины, спавшие с ним, чувствовали себя не согрешившими, а, наоборот, очистившимися. Распутин убедил их и себя, что забирает их грех. Но эти упражнения, как и всякое сектантство, заканчиваются обязательно трагически. Незадолго до смерти Григорий приходит пьяный к своему другу и говорит: “Я — дьявол!” — и... плачет. Он боролся с дьяволом, но дьявол уже давно владел им.

     — Конец Распутина был страшен и трагичен — его травили пирожными с цианистым калием, расстреливали, бросили полумертвым в реку. Это и была плата праведника за грехи?

     — Все было придумано самими палачами, чтобы оправдать убийство пятерыми одного. Дескать, убивали не человека — убивали дьявола. Никакого отравления пирожными не было. Распутин не ел сладкого. Есть несколько версий этой трагедии. Одна — простая и скучная, которая для меня и наиболее правдива. Другая, исходя из показаний свидетелей, версия эротическая. Плотская страсть к князю Юсупову, которая ослепила мужика в ту ночь. И еще — не только Юсупов и Пуришкевич стреляли в Распутина. Великий князь Дмитрий Павлович, родственник царя, — это его выстрел убил старца. Есть объяснение Феликса Юсупова на первом допросе: “Его императорское высочество убили собаку...” Они считали это убийство актом патриотизма. Но убийство влечет за собой только новые смерти.

     — И революция стала возмездием?

     — Ну что вы! И не одни большевики устроили октябрьскую революцию. У них был соавтор — русская буржуазия. Ленин победил потому, что те, кто пришли к власти в феврале, не поняли главного — нужно отвечать на чаяния народа. Жалкая русская буржуазия, у которой не было политического опыта, чтобы понять: получив власть, не надо начинать беспощадное воровство, но нужно делиться. Это не благотворительность. Иначе окажешься на вулкане, который рано или поздно взорвется. Распутин ощущал это в большей мере, потому что сам был из народа. Пугачев, Разин, Распутин — люди из одного ряда. Без Распутина не было бы Ленина, говорил Керенский. Ленин — это история разочарования. Радикал, который мечтал о разрушении государства и закончил созданием самого мощного государства. Империя Романовых переходит в империю большевистских царей.

     — Но вот рухнула и она — в одночасье, как глиняный колосс. И что дальше?

     — Ощущение уныния и печали весьма заразительно. Самое распространенное слово — “выживать”. На самом деле происходит невиданный исторический процесс. Мы сменили за кратчайший срок, не более чем жизнь человека, три цивилизации. И каждая цивилизация отвергала предыдущую. Прошло всего 15 лет после начала перестройки, страна остывает от осатанения. Да, есть и кровь. Но не та, которая прогнозировалась. Не та страшная, которая была в Югославии. То, что произошло, — это великий исход. Исход из большого рабства, большой несвободы...

     — Тоже в рабство, но меньшее?

     — Да нет, из рабства путь всегда ведет в Землю Обетованную. В Библии рассказано — путь этот через пустыню, он долгий. Не надо возмущаться, почему через 15 лет не создано новое общество, не создано благосостояние. Весь вопрос, чтобы идти вперед, а не повернуть незаметно обратно.

     — Вы — счастливый человек. У вас есть главное — свобода и финансовая независимость.

     — Просто я знал всегда, что можно быть свободным и в стране рабов. Впрочем, свобода очень многим людям не нужна. Нужно равенство. Это другое.

     — А может, они просто хотят спокойно есть свой кусок хлеба?

     — Кусок хлеба был и в том рабстве, но не хлебом единым... Впрочем, в той стране все, кроме куска хлеба, принадлежало государству. Когда после смерти Сталина Кагановича выгнали из Политбюро, он вдруг понял, что у него нет ничего. Даже на мебели были казенные бирки.

     — И все же вам повезло. Вы занимаетесь любимым делом, регулярно появляетесь на телевидении в прайм-тайм.

     — Экран для меня очень важен, он неотрывно соединен с работой за столом. Глазок камеры действует гипнотически, он как бы раскрепощает мысль. Но я выяснил, что все то, о чем я рассказываю, большинство не понимает. А моя интонация, которая всем так запоминается, она от несчастья идет. Я должен за 36 минут успеть рассказать многое, я должен включить дикую энергию и плюс условный часто темперамент. Передачу о Распутине я делал в другой манере, вялым голосом. Время у меня, к счастью, было.

     — В героях вашей трилогии много от вас?

     — Я знаю их реальных — я знаю каждую чашку в доме Распутина. Николай близок мне внутренне, я ощущаю его в себе — это “решительно нерешительный” человек, это чеховский интеллигент, который все время сомневается. Сталин тоже мне понятен. Он понятен всем, кто родился в этой стране, очень понятен.

     — Они не являются к вам по ночам в виде привидений?

     — Когда я заканчиваю книгу, дверь закрыта. Они уходят из моей жизни.

     — Во всех этих фигурах — Николае, Распутине и Сталине — есть исторический урок, который никогда не выучивается нерадивыми учениками, и поэтому Россию вечно оставляют на второй год.

     — Недавно у меня был ночной эфир, и 29 тысяч звонков голосовало в половине второго ночи за того, кто близок им из прежних правителей. Победил Сталин. Это понятно. Царя Ивана, которого при жизни звали Мучителем, после смерти уважительно окрестили Грозным. Нерона в Риме уже через десяток лет после смерти полюбили. Просто те, кто приходят после диктаторов, устраивают такую жизнь народу, что возникает новый миф. Народ не кровавых царей любит, а свою трудную жизнь не любит. И начинает придумывать любимую сказку о “России, которую мы потеряли”. Мы живем ощущениями прошлого рая, ушедшей молодости.

     — И вы тоже?

     — Я всегда живу сейчас. И сейчас ощущаю себя сидящим на заднице на этом стуле. Это важно. И еще очень важно уметь просыпаться. Нужно каждый день просыпаться и понимать, что с тобой произошло чудо. Тебе подарили еще один день жизни — не забудь посмотреть, как украшается предрассветный черно-белый мир красками, как прекрасны они. Старайтесь радоваться и думать о том, что у вас есть, а не о том, что вы потеряли.

     — Вы — поэт. Но почему вы больше не пишете о любви? У вас так здорово получалось, и герои ваши так по-хорошему все несчастны.

     Долго молчит.

     — Я себя тоже об этом спрашиваю. Я раньше жил немножко в другом мире. Это был прелестный мир театра, особый мир, где всем женщинам немножко за двадцать и все вокруг гении. И там были два драматурга, про которых говорили, что они не подадут друг другу руки. Один написал “104 страницы про любовь”, другой — “Нерона и Сенеку”. Это были два драматурга с одинаковой фамилией Радзинский. И однажды один победил второго, и второй затих. И стал писать длинные книги...

     — Всегда?

     — Я безумно хочу написать пьесу. Но я не знаю, кто ее будет ставить. После классиков — Эфроса, Товстоногова — трудно работать с нынешними. Дело в том, что я не встретил того, кто не просто талантлив.

     — Ни одного гения вокруг?

     — Что вы, гениев в театрах как раз много. Мало тех, кто может сделать пьесу притчей. Я вспоминаю постановку моего “Лунина” в датском театре. Его поставил беглый поляк, диссидент, в модном тогда в Копенгагене “Кафе-театре”, где люди во время постановки едят и пьют. Я был в ужасе — ведь это была история декабриста, которого убивают в камере. Но веселые датчане с пивом уже садились за черные столики с черными свечами. И раздался голос: “А теперь погасите свечи!” Мертвая темнота, вспыхивает прожектор, и между столиками стоит человек — один из лучших датских актеров. Через минуту зрители понимают, что должны жрать и пить, когда его будут убивать. Их еда становится как бы декорацией мира: пока один жрет, другой отдает за это жизнь. И ни одного глотка не было сделано, никто не захотел быть тупой толпой. И это было прекрасно.

     — На Западе обожают ставить ваши философские пьесы — “Театр времен Нерона и Сенеки”, “Лунина”, “Сократа” . А как же спектакли о любви?

     — Там их не понимают. Они спрашивают о том, почему эта женщина с этим мужчиной, если она знает, что он мерзавец? Помню, знакомая дама из посольства звонила мне после спектакля и с непередаваемым акцентом говорила: “Эдвард, я ничего не поняла! Что это за формула — хоть плёхонький, да свой?!”

     — Наши женщины — самые понятливые женщины в мире. Да и вообще, наверное, самые лучшие?

     — Мужчина, который смеет описывать женщин, — это фантаст, который описывает жизнь на других планетах. Наш мужчина счастлив тем счастьем, которое он испытывает. Наша женщина счастлива тем счастьем, которое она приносит. Поэтому я ее и люблю. Я написал повесть о княжне Таракановой. У меня был даже потусторонний роман с этой женщиной...

     — И чем все закончилось?

     — Как? Она умерла.

     — С тех пор вы безутешны и не пишете о любви. Это, конечно, шутка. Ну а чем вы сейчас занимаетесь?

     — Я написал повесть — разговоры маркиза Де Сада, Бомарше и Шатобриана после гибели французской революции. И еще я хотел создать свой Культурный центр. Собрать группу молодых ведущих — этакий новый “Взгляд-2000”. Я хотел сделать это... ну, в виде благотворительности, что ли. Но чиновники восприняли все почему-то как мою просьбу. Я сам должен был бегать куда-то по инстанциям, что-то пробивать. У меня нет возможности тратить мое время, оно очень дорогое. Я собираюсь сейчас писать роман, некую сагу об истории XX века. В ней будут и реальные персонажи действовать, и выдуманные. Человек вел дневник 75 лет, после его смерти мне передали тетрадь его родственники, он завещал мне ее. На это я и стану опираться. И, возможно, уйду с телевидения.

     — Вас читают во всем мире, ваши пьесы постоянно на сцене, имя на слуху — тяжело ощущать себя живым классиком?

     — Легко, если потерять юмор по отношению к себе. На самом деле жизнь серьезна. И надо чаще думать о ее временности. Цицерон писал: “Когда я закончу жизнь, я всего лишь уйду из гостиницы, из временного жилища. Ощущение этого мира как мира промежуточного у меня в душе”. У меня ставили пьесы в Нью-Йорке в замечательном театре имени Жана Кокто. Из всех авторов, которые там ставились — Шекспир, Ибсен, Кафка, — я был единственным, у которого не был проставлен год смерти. Только дата рождения и вопросительная черточка.

     — У нас у всех, слава богу, эта дата еще под вопросом. И так не хочется думать о плохом, все-таки через две недели заканчивается век — он был под завязку набит событиями, за всю историю человечества столько не произошло, сколько за последние сто лет.

     — На самом деле было строительство очередной тщетной Вавилонской башни в небо. Результатом этого строительства стал самый кровавый и технократический век. Никогда не было такого унижения людей, таких могущественных тоталитарных империй. Мир занимался мировыми бойнями. И заповедь “Не убий!” сделали эпиграфом к веку, убрав частицу “не”.

     — Неужели все так пессимистично?

     — Нет, нет. Столетие, которое началось с великих революций, разъединения людей и атеизма, заканчивается возвращением Бога в души, надеждой на единение. По телевидению показали удивительную картину. В Северной Корее согласились дать возможность семьям, которые полвека не виделись, наконец увидеть друг друга. И старый сын встретился с совсем старой и слепой матерью. Она ощупывала его, они плакали, они были счастливы...

     — Занавес!

    



Партнеры