НЕЯСНАЯ НАДЕЖДА

12 февраля 2001 в 00:00, просмотров: 221

  История то балует отсрочкой, то мчится вскачь. Где худшее из зол? Мужайся! Раз до точки ты дошел,

     пусть это будет отправною точкой.

     Станислав Ежи Лец.

     Сен-Симон

     С утра мороз не крут,

     Земля белым-бела.

     — Вставайте, граф, вас ждут

     Великие дела!

     Анри де Сен-Симон

     С утра побрит, одет

     От белых панталон

     До кружевных манжет.

     Анри де Сен-Симон

     Уже подсел к делам.

     Да будет мир спасен

     К семнадцати часам.

     Проект почти готов:

     Отныне и навек

     Не будет больше вдов,

     Голодных и калек.

     На солнце и в тени

     Снежок — не описать.

     Как раз в такие дни

     Приятно мир спасать.

     И, поглядев на снег,

     Все пишет, пишет он...

     Великий человек

     Анри де Сен-Симон.

     Мы знаем наперед,

     Что крив его маршрут.

     До срока он умрет

     За несколько минут.

     И будет снег лежать,

     И будет даль бела,

     И долго будут ждать

     Великие дела.

     Никто не знает, чем именно больна наша страна. Но зато все знают, что она не в порядке. Александр Панченко считает: “Самое страшное, что с нами произошло в ХХ веке, — это не революция. Революция — это ерунда. Самое страшное — падение культуры. Вот — деревня. Город сначала замучил деревню, а потом деревня отмстила. Все едут на красный свет. Телефоны-автоматы разгромлены и т.д.” (“ИК”, №12).

     И в том же номере журнала “Искусство кино” Н.С.Михалков, беседуя с Львом Караханом о Боге, Иисусе Христе и о том, обязан ли С.Кириенко знать наизусть “Отче наш” и читать эту тихую молитву громко, публично, — с еще большим азартом срывается на рассказ об охоте на леопарда: “Все было честно. Не только мы охотились за ним, но и он за нами”.

     Не считая охотничьих винтовок, забитых антилоп (привад) и т.д...

     И еще, с точки зрения зверя, должно быть, уродливого нароста — не в меру разросшегося мозга, который делает его, зверя, шансы — исчезающе малыми.

     У меня тоже есть мнение о том, чем именно мы больны. Если вас оно интересует. Вот оно. Но боюсь — я чувствую себя неловко. Вот еще пророк выискался... Я был бы готов отказаться от пророчеств, но такая уж у меня профессия. Начал, так договаривай. Мы больны неверием в самих себя. Кто верит — тот живет. А тот, кто нет, — тот все еще примеривается...

     4 4 4

     Может быть, в глазах Господа достойнее тот, кто не торопится, тот, кто не спешит, кто его знает?

     4 4 4

     А если все это слова

     О том, что можно жить получше,

     И в общем неблагополучье

     Россия более права?

     А если все идет к чертям

     И только темпа не хватает,

     А вот Россия, очертя

     Башку, уже туда влетает?

     А завтра темная вода

     Взойдет над миром, обессилев...

     И Божью волю, как всегда,

     Исполнит первою Россия.

     4 4 4

     Иванов-Разумник не вошел в историю философской жизни сколько-нибудь заметным образом. Однако он был именно тем автором, который написал основополагающую книгу “О смысле жизни”. Над совпадением его фамилии и названия книги — уже давным-давно отсмеялись. Тем не менее и после такого случая поиски смысла означенной жизни отнюдь не были прекращены. Ведь она — то немногое, что у нас есть в наличности.

     Конечно, мне много дороже Лев Шестов, написавший “Апофеоз беспочвенности” (блистательные афоризмы, оценка Тургенева, Ницше, графа Л.Н.Толстого, Ф.Достоевского, Канта и т.д.).

     “Задача философии — не успокаивать, а смущать людей”. И вот еще: “Уже пифагорейцы предполагали, что Солнце неподвижно и что Земля движется. Как долго пришлось истине ждать своего подтверждения”. (Л. Шестов)

     У истины терпения много. Это мы нетерпеливы.

     4 4 4

     Как нам ни жаль расставаться с “серебряным веком” русской философии, переходим к русской поэзии того же века, которую я бы назвал практической философией. Мой простой пример: Николай Гумилев. Блистательный поэт.

     4 4 4

     Через Неву, через Нил и Сену

     Мы прогремели по трем мостам...

     Машенька, ты здесь жила и пела,

     Мне, жениху, ковер ткала.

     Где же теперь твой голос и тело —

     Может ли быть, что ты умерла?

     Как ты стонала в своей светлице!

     Я же, с напудренною косой,

     Шел представляться императрице

     И не увиделся вновь с тобой.

     Понял теперь я: наша свобода —

     Только оттуда бьющий свет.

     Люди и звери стоят у входа

     В зоологический сад планет.

     (“Заблудившийся трамвай”)

     Бесстрашный воин, разведчик и путешественник, погиб он в тогда молодой большевистской охранке.

     Сохранилась легенда: кто-то получил (по-видимому, Дзержинский) умоляющее письмо: “Гумилев — великий писатель земли русской”. И на этом письме рукой Феликса Эдмундовича резолюция: “Великого писателя земли русской — расстрелять”.

     4 4 4

     Сошла на нет, сошла на нет

     Не без причины,

     Быть может — бабочки,

     Быть может — муравьи.

     Такая изумительная раса!

     Исчадия свободы и любви.

     У них и женщины

     Сражались, как мужчины,

     И досражались...

     4 4 4

     Не надо только забывать о словах Марка Твена: “Какое зрелище может быть печальнее, чем молодой пессимист? Только одно — старый оптимист”.

     Человеку разумному (Разумнику), как знать, не последнему ли звену в длинной судьбе нашей эволюции, трагизм приличен несколько более розоватого оптимизма.

     Однако, должно быть, я еще молод. Так и хочется сказать: прорвемся! Не в газетной статье писать, что для этого нужно. Самое главное — “унывать не обязательно”.

     4 4 4

     Человек зашит в мешок,

     Потому и одинок.

     Потому ему не спится,

     Будто снизу колет спица.

     Говорят еще, что дело

     Прекращается семьею.

     “Где луна, а где тут солнце?” —

     “Я не знаю, я нездешний”, —

     Отвечает он неспешно.

     К чему торопиться-то?

     Но один мудрец с Востока

     Молвил слово: “Все проходит.

     И любовь проходит тоже”.

     4 4 4

     И, неясная, не в счет,

     Где-то вертится надежда

     Цвета “может быть, конечно,

     Вроде, как-нибудь, еще...”



Партнеры