Куда Макар телят не гонял

31 марта 2001 в 00:00, просмотров: 1355

Эрик Хёсли давно мечтал добраться до Чукотки.

Эрик Хёсли — швейцарский журналист, главный редактор газеты “Le Temps” (самая большая ежедневная газета французской Швейцарии). Ему 43 года, женат, двое детей, объездил все континенты, кроме Антарктиды. Десятки раз бывал в СССР и в России.

Мы познакомились с ним в Москве, в 1984-м оруэллском году, когда он был стажером, а я безработным. С годами выяснилось, что более надежного человека среди моих знакомых нет. Это тот самый случай, когда “нет” означает нет, “да” — да, а если он говорит “попробую” — значит, приложит максимальные усилия.

Когда ему было 10 лет, мать устала терпеть его безделье и сказала: или учи язык, или учись музыке. Музыку он отверг категорически, а язык решил учить экзотический, для оригинальности. Китайский в Лозанне никто не преподавал. Таким образом он оказался учеником старой русской эмигрантки. Когда мы познакомились — было очень смешно не столько от акцента, сколько от чрезвычайно старомодных выражений, давно исчезнувших из советского языка.

Он влюбился в Россию сразу. Не в советскую власть, конечно, а в страну и народ. Но я считал, что он все равно ничего у нас не понимает. Да мы и сами постоянно ощущали, что живем в абсолютно заколдованной умонепостигаемой стране. Я объяснял ему: “Ты приезжаешь на неделю, в кармане у тебя швейцарский паспорт и американские доллары — и ты думаешь, что знаешь нашу жизнь? Это все равно что ты спустился бы в подводной лодке на дно моря, посмотрел в иллюминатор, а потом рассказывал бы, что знаешь, как рыбы живут. Но рыбы-то, друг, живут под большим давлением и дышат водой, а ты был защищен и дышал воздухом”.

Тогда он взял жену, грудного ребенка и приехал на три месяца (это был уже 1989-й), и жил уже не в гостинице, а у нас в двухкомнатной квартире — в пятиэтажной ледяной панельной “хрущобе”. Ребенок простудился сразу и непрерывно болел. Прошло два с лишним месяца, за стеной Эдит пыталась накормить сопливого младенца, а мы сидели на кухне, и вид у Эрика был ужасный.

— Ты что такой грустный? — спросил я, уверенный, что он огорчен болезнью ребенка.

— Скоро мы должны будем вернуться в Швейцарию.

— И что?

— Ты не представляешь, как там скучно!

В 1994-м он уговорил меня поехать в Магадан, а оттуда по знаменитой трассе в бывшие лагеря. И обязательно — в январе. Чтобы прочувствовать. Все сбылось. В Магадане было минус 30, мы сидели в гостях у Вадима Козина, пили водку, и он пел нам частушки, которые когда-то пел Сталину. Козин ставил на старый проигрыватель свои пластинки (78 оборотов) и старческим дребезжащим голосом подпевал себе, молодому. А на трассе было минус 50. И когда машина сломалась, Эрик (а заодно и я) узнал, что такое голосовать ночью среди ледяной пустыни. Слава Богу, там все останавливаются, иначе — смерть.

На Чукотку он тоже хотел в январе. Вдобавок с ним увязался депутат швейцарского парламента. Инвалид без обеих ног. Врачи сказали ему, что это последний год, когда он может ходить на протезах, потом — всю жизнь в коляске. И Люк Рекордон решил, что это его последний шанс увидеть край света. Я пытался уговорить их сдвинуться на весну, но они хотели морозов, пурги и полярной ночи.

Маршрут они запланировали жестко: Женева — Москва — Анадырь (Чукотка) — Анкоридж (Аляска) — Сан-Франциско — Женева. Заодно и кругосветное путешествие. Билеты забронировали на все рейсы, кроме самого коротенького: Анадырь — Анкоридж.

Из Женевы в Москву они прилетели в срок. Переночевали, уехали в “Домодедово” и — вернулись: Анадырь не принимает. На следующий день, к моему удивлению, они все же улетели. Везет же людям: вчера Анадырь не принимал, а сегодня принимает. Через два дня Эрик позвонил, голос у него был измученный и сердитый, он сказал, что они в Магадане, спать негде, есть нечего, а самое неприятное, что все их теплые вещи — в самолете, багаж никому не отдают, чтоб потом не было претензий, если что-то пропадет. Стало ясно, что 160 пассажиров рейса на Анадырь просто убрали с глаз долой, чтобы не засоряли собою столичный аэропорт “Домодедово”. А ждать — пусть ждут в Магадане. Пассажирам объяснили, что аэропорт Анадыря совершенно не оборудован. И туда нельзя лететь, когда темно, когда ветер, когда снег и когда лед на полосе. Но через трое суток из Магадана в Анадырь они вылетели ночью в буран и садились в полной темноте на обледеневшую полосу. В этом смысле Россия (как и СССР) отличается от скучной Европы. Там почти все можно, но если что-то нельзя, то нельзя. А у нас почти все нельзя, но если очень хочется...

Улететь из Анадыря на Аляску не удалось, близок локоть, а не укусишь. Оба швейцарца через две недели отчаялись, вернулись в Москву. Но из упрямства не полетели домой, в Женеву, а полетели в Сан-Франциско, чтобы оттуда вернуться домой как планировали.

И депутат, и главный редактор проделали это путешествие за свои деньги. Если бы Эрик был в командировке от своей газеты, он обязан был бы писать ежедневные репортажи, а он хотел путешествовать “для себя”. Но я был уверен, что не писать он не сможет, натура возьмет свое. И когда они вернулись в Москву (чтобы улететь в Сан-Франциско), и стали рассказывать о том, что видели на Чукотке, я сказал Эрику: “Напиши для “МК”, а потом у себя напечатаешь, но только после нас”.

Эрик написал и прислал четыре материала: о перелете на Чукотку, о русских на Чукотке, о чукчах, об Абрамовиче.

Описание задержек, мучительного ожидания в Магадане и пр. мы решили не публиковать. Для швейцарца это любопытно, а для нас — норма жизни. Три другие материала мы публикуем с небольшими сокращениями (например, сокращена подробная историческая справка о Семене Дежневе). Кроме того, западные журналисты пунктуальнейшим образом ссылаются всякий раз на источник информации. Вместо “одна женщина сказала” они пишут: “Как сказала Матрена Ивановна Никанорова, бывшая учительница, живущая...” — загромождая текст невыносимым количеством неизвестных имен.

Материалы, которые вы читаете сегодня в “МК”, на будущей неделе опубликует швейцарская газета “Le Temps”.РУССКИЕ УХОДЯТ,ОСТАВЛЯЯ СОБАКАнадырь, столица русской Чукотки, — город в осаде. Со всех сторон его осаждает река, отделяет город от аэропорта. Единственная постоянная связь с остальной частью Чукотки, Москвой и миром — воздух. Зимой реку переезжают по льду. Летом — на скрипящей барже. В остальное время можно перебраться только на вертолете.

За неделю до нашего приезда один из трех вертолетов, перевозящих людей и грузы, взорвался во время полета. Одиннадцать трупов. Судьба.

Пурга налетает внезапно. Улица, которая только что светилась молочными огнями, превращается в сплошной вихрь, нельзя разглядеть даже соседний дом. Белая стена, ветер такой, что устоять на ногах можно, только согнувшись в три погибели. В дни пурги закрывают школы, ибо ученики могут до них не дойти.

Анадырь осажден белой пустыней. Трудно различить границы между океаном и землей, между континентом и небом. “Ни одного деревца. Только подобие кустиков вдоль реки. Остальное — это скала и тундра”, — написал в 1648 году казак Семен Дежнев — первый европеец, который ступил на берега Анадыря.

Земля льда, ветра и тундры — Чукотка была реально колонизирована только в ХХ веке, особенно после войны. Но русским, которые живут здесь в условиях, непредставимых для европейца, свойствен тот же дух первопроходцев, что и казакам Дежнева. Здесь не живут, здесь выживают.

Чукотка, чья площадь — это 15 Швейцарий, — практически не имеет дорог. По ней перемещаются на вертолете, на вездеходе — впечатляющей машине, поднятой на гусеницы и могущей преодолевать бураны и сугробы. И — все чаще — на собачьих упряжках. Эта ситуация вызвана стихиями и экономическим уделом русской Арктики. Иногда кажется, что она уничтожает, иногда — что она повышает способность жителей Анадыря переносить трудности.

На улицах стаи бродячих собак рыщут в поисках пищи. Они шныряют вокруг ржавых помойных баков, между сваями, на которых стоят бетонные дома (их нельзя строить напрямую на вечной мерзлоте). В читательских письмах, которые публикует местная газета “Крайний Север”, жители жалуются, что вечерами они подвергаются собачьим атакам.

Большую часть собак бросили те, кто покинул город и Чукотку, чтобы вернуться на Большую землю, в европейскую часть России.

Из 160 тысяч жителей в 1990-м к 2000 году на Чукотке осталось 70 тысяч. В самом Анадыре население уменьшилось с 13 тысяч до 8 тысяч жителей, и в городе видны признаки этого исхода. Природа и дикая жизнь потихоньку отвоевывают обратно это полярное пространство. Песец ловит мышку перед зданием местной администрации. Белый медведь был пойман на окраине города. Чукчи мало-помалу покидают деревянные дома Тавайваами (стойбища аборигенов недалеко от Анадыря) и устраиваются в городе, в домах, брошенных русскими. Везде видны покинутые здания, стекла разбиты, двери вырваны, снег скапливается на лестницах и в коридорах. Цены на квартиры рухнули, можно купить двухкомнатную квартиру за 500 долларов. По местному телевидению муниципальные чиновники умоляют бомжей, пьяниц и мародеров не разрушать бесцельно покинутое жилье. Гнев и безнадежность...

Первыми покинули Чукотку лучшие: те, у кого был шанс найти интересную работу, специалисты. Остались самые беспомощные.

Вот семья Тарасовых. Супруги копили 17 лет и купили на Украине квартиру, чтобы жить там в старости. Но они не могут переехать туда, не отказавшись от пенсии. Украина не признает прав бывших советских граждан, которые стали русскими, а значит — иностранцами. И вот они ждут на Крайнем Севере несбыточного решения своей проблемы. “Мы живем в аду”, — спокойно замечает Анна Тарасова.

Несмотря на эти кошмарные условия, жители Анадыря борются с депрессией.

Городок, заметенный снегом, излучает дух прошлого. Очень мало машин, пешеходы бредут против ветра, школьники резвятся на центральной улице. Впечатление возврата к детству, погружения в эпоху, когда время текло медленнее. Центральные газеты приходят с многомесячным опозданием, прием телепрограмм ограничен и плохого качества, вечера проводят, ходя в гости и слушая рассказы. На столе куски оленины и рыбы, которую макают в тюлений жир. Самые интересные гости встают, чтобы продекламировать поэмы собственного сочинения. Или затянуть одну из песен сибирских первопроходцев. Припев: “Ждите нас, невстреченные школьницы-невесты, в маленьких асфальтовых южных городах”.

Иностранцам жалуются редко. Гораздо реже, чем в других областях России, где условия гораздо лучше. Гордость ли это северян, как полагает один из журналистов “Крайнего Севера”? Скрытность? Или они отчаялись ждать, что кто-то может их понять? Один новый знакомый сказал мне: “Как ты хочешь, чтобы мы объяснили тебе, что такое отсутствие электричества, если ты не знаешь, что такое полярная ночь?”

(Дочитав до этого места, я увидел, как житель Анадыря пытается объяснить швейцарскому журналисту, что тот ничего не понимает и понять не сможет, — и вспомнил свой пример с подводной лодкой. У чукчи получилось, пожалуй, более убедительно. — А.М.)У КАЖДОГО ЧУКЧИ СВОЯ ПЕСНЯТимочка умер.

За столом чукотской семьи царит подавленное настроение. Они узнали, что в Энмелене, родном стойбище семьи, двоюродный брат Тимофей, он же Тимочка, умер от болезни. Диагноз неясен, известно лишь, что с 34 лет он страдал от тяжелого заболевания легких. Врачи ему рекомендовали срочно лечь в ближайшую больницу, но его не смогли туда перевезти, потому что не было свободного вертолета. (Смерть от болезни. А на деле — от государства, не дающего медицинской помощи. — А.М.)

Смерть произошла несколько дней назад, и обычай запрещает плакать. “Если покойного слишком долго оплакивают, — говорит хозяйка дома дрожащим голосом, — то в мире ином он окажется в воде”.

На Чукотке смерть Тимочки — заурядна. После того как здесь, на краю России, условия жизни ухудшились, несчастный случай или серьезная болезнь в далеких стойбищах часто оборачиваются смертью или увечьем. Продолжительность жизни у чукчей и эскимосов упала до 45 лет. Это на 15 лет меньше, чем в среднем по России, где, впрочем, продолжительность жизни тоже падает год от года.

Родные так огорчены еще и потому, что Тимочка был последним охотником в семье, кормильцем. Он охотился на моржей и котиков, которые зимой — главная пища аборигенов, брошенных на произвол судьбы. По обычаю стойбища все семьи охотников бесплатно пользуются добычей одного. И теперь в эту категорию нахлебников попала семья Тимочки: его вдова, дети, двоюродные братья и сестры, бабушка, дяди и тети, слишком слабые для того, чтобы охотиться или ловить рыбу.

С начала советской эпохи, и особенно после коллективизации, оленеводство стало приходить в упадок. В 1926 году было 600000 голов, в прошлом — меньше 100000. Кочевничество пришлось оставить, и большая часть этого народа, которая в свое время оказывала значительное сопротивление русской колонизации, сегодня вместе с эскимосами занимает большинство поселков между Беринговым проливом и Северным Ледовитым океаном. Они занимаются рыбной ловлей, пользуясь международными квотами для местного населения (169 китов, 10000 котиков и 3000 моржей в год).

Коллективизированные, сделанные оседлыми, русифицированные в интернатах, которые отрывали детей аборигенов от тундры, чукчи долго считались незначительным меньшинством. Затерявшиеся из-за их малого количества (около 15000 во всем регионе) в огромной братской семье народов СССР, они были известны в основном благодаря анекдотам. В советских анекдотах чукчам отводили роль, которую французы в анекдотах отводят бельгийцам. В будущем чукчи должны были раствориться в русско-сибирской массе, сохранив лишь несколько фольклорных обычаев.

Но развал СССР и крушение экономики Крайнего Севера распорядились по-другому. Если раньше чукчи вместе с эскимосами (1500 человек) были незначительным меньшинством, то за последнее десятилетие быстрый исход с Чукотки десятков тысяч русских значительно изменил пропорцию. Скоро чукчи составят треть населения региона.

Окончание “холодной войны”, которое чукчи называют “подъемом ледяного занавеса”, значительно изменило отношения с соседней Аляской. Чукчи, несмотря на то что их язык и история сильно отличаются от эскимосской, с интересом наблюдают, как осуществляются политические права, которые получили аборигены в своих автономиях на Аляске, в Канаде и Гренландии.

Однако среди чукчей не заметно ни националистического возмущения, ни стремления к реальной автономии.

Очень обеспокоенный призраком чукотского национализма, первый губернатор постсоветской эпохи, Александр Назаров, закончил свой срок в атмосфере абсолютной непопулярности. В последние годы он усиливал меры по контролю и подавлению местного населения. Еженедельник на чукотском языке был закрыт в 1995 году. Протестующие устроили забастовку и — попали под контроль спецслужб. Ретрансляция телепрограмм с Аляски и даже из других российских регионов была остановлена. Все передачи на эскимосском и чукотском, которые должны пройти на местном ТВ или радио, должны быть заранее переведены на русский и представлены властям для просмотра и получения разрешения. “Нас подозревают даже в том, что мы используем свои легенды как инструмент для возмущения умов”, — рассказывает один из сотрудников чукотского телевидения. Русские журналисты обязаны получать специальные аккредитации для освещения международных встреч народов Крайнего Севера и находятся под угрозой увольнения за малейшую неправильность в освещении столь деликатного сюжета.

(Швейцарский журналист обнаружил советскую цензуру в России 2001 года. Неужели за десять лет не нашлось никого, кто сказал бы губернатору Назарову, что цензура запрещена. — А.М.)

“Местным властям не понравилось, что эскимосы с Аляски приезжают рассказывать нам об экологическом состоянии региона.” — вспоминает Татьяна Ачыргына, президент культурного центра эскимосов Анадыря.

Сейчас многие интеллигенты-чукчи вновь обращаются к культуре своих предков. Журналист и писатель Омруви, который долгое время был оленеводом в тундре, опубликовал свои первые романы на чукотском языке (они были переведены на французский и изданы во Франции). Это истории о коллективизации, о том, как дети аборигенов потеряли связь со своим народом, — трагедия, которую Омруви сам пережил. Он мечтает о возрождении оленеводческих традиций, которые были разрушены советской экономикой. “На чукотском, — говорит он, — я нахожу слова, чтобы это описать. На русском я могу лишь молчать”.

В речах этих “адвокатов” чукотского народа нет ни следа агрессивности по отношению к русским. “Может быть, это из-за того, — улыбается Омруви, — что в нашем языке нет ругательств”.

Однако чукчи все меньше говорят на своем языке и даже все меньше его понимают.

Песня стала главной в борьбе за язык.

По чукотскому обычаю каждому новорожденному дарят мелодию, которую называют его личной песней и которая сопровождает его всю жизнь. “Когда дают имя, дают песню”, — говорит Виктор Тымниеви. Личная песня состоит из простой музыкальной темы и нескольких слов. Со временем к ним постепенно прибавляются новые строфы — по мере пережитых событий, радостей и горестей.

Близкий родственник или друг семьи может подарить ребенку песню даже до его рождения. Мать поет ее ребенку, пока он в ее животе, потом — младенцу, чтобы успокоить его. “Сначала это для защиты, что-то вроде талисмана, — объясняет Зоя Тагрина, женщина из рыбацкой семьи, долгие годы изучавшая вокальные традиции чукчей. — Мать использует ее как колыбельную, сознавая, что песня ей не принадлежит и что “авторские права” ей переданы лишь на время. Потом этот персональный гимн помогает ребенку стать личностью, и, когда он становится взрослым, песню иногда больно петь. Слезы наворачиваются на глаза, когда возвращаешься к воспоминаниям детства или к смерти родителей...”

У дочери Зои, 12-летней Айнаны, тоже есть своя песня, которую ей подарил дедушка. В ней речь идет о птице, которая летит против ветра. Больше мы не узнаем — только у Айнаны есть право петь мелодию и знать слова, которые хранятся в ее сердце. СЕКРЕТ ОЛИГАРХАЧем измерить надежды региона? Количеством писем, которые его население адресует властям.

“Власть” на Чукотке — это один человек, Роман Аркадьевич Абрамович, губернатор региона с 24 декабря 2000 года. Ему 34 года, женат, трое детей, профессия — олигарх.

В прошлом году, когда Абрамович был еще депутатом Госдумы, он один получал четверть всех писем, адресованных сотням парламентариев. А с тех пор как он стал главой Чукотки, одного из самых бедных российских регионов, уже получил 9000 посланий! За месяц!

Жители Чукотки пишут так много потому, что в отличие от огромного большинства их сограждан из других областей России, они твердо надеются, что их просьбы будут услышаны.

Роман Абрамович приказал изучать каждое письмо. В назначенный день подчиненные принимают людей, порой приезжающих из самых дальних уголков края. С 16 часов образуется очередь, и прием длится до поздней ночи. Одна из особенностей новой администрации, затерянной на краю земли, — работать в ритме ее губернатора. Роман Абрамович проводит половину своего времени в Москве, где у него масса других дел. Те две недели в месяц, которые он находится на Чукотке, заставляют местных чиновников, особенно высокопоставленных, следовать непривычному расписанию. “Приходите в субботу в 10 вечера”, — заявляют они вам, не моргнув глазом. Личный секретариат Абрамовича отвечает на телефонные звонки и после полуночи.

Когда о личности губернатора расспрашиваешь любого жителя края, русского или аборигена, мужчину или женщину, молодого или старого, получаешь один ответ: “Его приход к власти — это невероятная удача для нас, мы возлагаем на него столько надежд!”

На выборах Абрамович получил — 91%. Некоторые из его противников утверждают, что эта цифра была специально занижена, чтобы смягчить негативное впечатление от этого северокорейского результата, к которому с подозрением отнеслись в остальной части России и за границей.

Кто же на самом деле человек, скрытый нагромождением славословий?

Встреча с героем Чукотки не дала однозначного решения этой загадки. Биография персонажа весьма необычна. Роман Абрамович обладает одним из самых крупных состояний в России. Он основной акционер нефтяного гиганта “Сибнефть” и главного российского алюминиевого концерна. Американские издания приписывают ему личное состояние в 2 миллиарда долларов. Большой друг дочери Бориса Ельцина Татьяны Дьяченко (которую печально известной сделало влияние на отца-президента и наличие швейцарской кредитной карты), олигарх-губернатор получил репутацию тайного финансиста президентского клана. Бывший протеже Бориса Березовского в благодатные для последнего времена, Абрамович, без сомнения, обязан большей частью своего состояния своей близости к власти и тактическим талантам. “У него выдающийся масштаб, — говорит один из швейцарских бизнесменов, который хорошо знает русский рынок. — Когда все теряются в догадках, он видит перспективу, он решает, он действует. Говоря цинично, Березовский сделал плохой выбор, и Абрамович вовремя его бросил. Он впечатляет!”

Впечатляет? По крайней мере не внешне. Сидящий в своем кабинете губернатор Абрамович, кажется, заранее тяготится встречей с журналистом. Он не любит говорить, еще больше он ненавидит излагать свое кредо и ударяться в политико-лирические отступления. Полный антипод экзальтированных и увлекающихся коллег-олигархов. Может, он и Арктику выбрал не случайно. “Он скромный”, — говорит его приближенный, который уговорил Абрамовича дать интервью. Скромный человек с двумя миллиардами долларов... Он дал всего два интервью западным СМИ. И немногим больше — русским журналистам. Когда его слушаешь — думаешь, не является ли эта любовь к молчанию боязнью разочаровать. Отказом играть роль, отличную от той, которой от него ждут собеседники. И тем не менее он передо мной — в свитере, потертых джинсах и белых кроссовках, с вечной небритостью на открытом лице. Похож на студента-переростка французского института политических наук, которого судьба забросила в Россию. На стене — большой портрет Бориса Ельцина и другой — поменьше — Владимира Путина.

Интервью — испытание для журналиста. Перечитывая собственные записи, видишь длинные строчки вопросов, прерывающиеся лишь лаконичными ответами. Без излишеств, без уступок, но и без малейшей риторики. В общем, без удовольствия.

— Роман Аркадьевич, вашим выборным лозунгом было: “Чукотка всерьез и надолго”. Как вы представляете регион через 10 лет?

— Менее населенным. 50000 жителей для этой территории было бы достаточно.

— А как вы представляете себе другие изменения, открытие новых полезных ископаемых, их добычу? Развитие экономики?

— Нужно лучше использовать местные источники энергии, особенно энергию ветра, воды и солнца.

— Мы находимся рядом с Аляской. Связи с ней были надолго прерваны. В начале 90-х отношения начали было восстанавливаться, но потом затормозились. Часто ли вы бываете на Аляске, знакомы ли с тамошним губернатором? Не думаете ли о совместных проектах, о развитии региона, ориентированном на процветающего соседа?

— Нужно делать все для сближения двух стран. У нас есть совместные проекты в экономике, в культуре и в образовании.

Молодой губернатор настроен скептически. В отличие от других сильных мира сего, к которым он, безусловно, относится, он предпочитает отвечать: “Не знаю”, “Я еще не знаю”, “Посмотрим”, но в этом не заметно желания уйти от ответа. Он действительно “посмотрит”. И он рассчитывает на хорошие советы сотрудников.

— Дадите ли больше прав аборигенам?

— У меня нет окончательных выводов по этому поводу, но мне хотелось бы, чтобы они жили в соответствии с их исконными обычаями.

— Будете ли способствовать свободе прессы, которая в этом отдаленном регионе до сих пор страдала?

— Журналистам только нужно взять ее в свои руки.

— Как вы относитесь к огромным ожиданиям, которые на вас возлагают?

— Надо, чтобы сознание людей изменилось, чтобы они перестали думать, что им все будут давать сверху.

— Спасибо большое, Роман Аркадьевич. Но скажите ради Бога, зачем вам понадобилось тянуть этот воз?

Вопрос на засыпку. Его задавали все журналисты, и всегда в ответ — долгие рассуждения вокруг да около... Абрамович улыбается. Он ждал этого вопроса. И он уже знает, что ответ будет неубедительным. Действительно, как объяснить в нескольких словах, почему молодой, богатый, влиятельный человек, который к тому же не любит летать на самолетах (по крайней мере, так говорят в его окружении), выбрал своим царством землю льда и ветра, заброшенную своими жителями, находящуюся в 9 часах временной разницы с Москвой, землю, где средняя температура ниже нуля и где не растут ни кусты, ни деревья? Он уже построил себе дом по канадскому проекту.

“Эта работа мне нравится. Я получаю удовольствие от того, что здесь нахожусь”. Улыбка становится шире, поскольку загадка не проясняется, и он это знает. Его глаза как бы говорят: ищите правильный ответ сами, если можете.

Нефть? Алмазы? Новые неизвестные месторождения? Эксперты по местным природным ресурсам уверяют, что добыча еще не разрабатывавшихся ископаемых нерентабельна. “Было бы проще заняться этим в Сибири, — уверяет Владимир Етылин. — Перспективна только рыбная ловля и, может быть, экстремальный туризм, в остальном у региона нет существенного экономического потенциала для развития”.

Безнаказанность? Статус губернатора не дает никакой защиты. После того как Путин стал президентом, губернаторство — это ноша, предоставленная на милость центральной власти.

Тогда что?

У Романа Абрамовича не было ничего общего с Чукоткой. Первый раз он приехал сюда 14 месяцев назад, когда прошлый губернатор попросил его занять пост депутата от региона в Госдуме. С тех пор он потратил из своего кармана 18 миллионов долларов. Он рассчитывает израсходовать как минимум столько же в 2001 году. К тому же одно перемещение его юридического адреса в Анадырь увеличило местный бюджет на 35 миллионов долларов. Жители говорят, что Абрамович упал с неба...

Эту манну небесную распределяет частный фонд “Полюс надежды”, который организовал сам олигарх в прошлом году. В летние каникулы фонд послал 3000 детей на Черноморское побережье и в среднерусские леса. Сироты и самые обездоленные первыми получили помощь, и 7000 других малышей повторят их путь этим летом. Но Дед Мороз на этом не остановился. “Полюс надежды” финансирует еженедельные рейсы с Чукотки в Москву. Для местных студентов во время каникул билеты туда и обратно бесплатные, и каждому выдается на поездку 6000 рублей. Фонд покупает квартиры в Центральной России и дарит их пенсионерам, которые больше не видят своего будущего за полярным кругом. Фонд выдал каждой семье в каждой отдаленной деревне 120 килограммов муки, сахар и масло, для того чтобы можно было пережить зиму. Фонд направил в библиотеки округа 11000 новых книг, подарил тонны лекарств ветеринарам и оленеводам, выдал 11100 пар теплой обуви, 3630 курток, 2350 меховых шапок и 18600 новогодних подарков. В этом году губернатор собирается купить два легких самолета, которые могли бы осуществлять регулярную связь между разными частями региона.

Любопытный парадокс: Роман Абрамович (воплощение капитализма и рыночной экономики) заменил народную власть. В своем лице Роман Абрамович заменил развалившийся Советский Союз. Его понимание символов надо искать в памяти советских людей: продолжая традиции героев советской Арктики, он направляет экспедиции ледоколов. Дробя льдины, “Василий Головин”, нагруженный 10000 тонн продуктовой и технической помощи, приплыл посередине зимы — в первый раз за десятилетия — в порт Чукотки.

Как и у коммунистического режима, у Абрамовича есть свой комсомол: технические специалисты, эксперты по телекоммуникациям, инженеры, специалисты по скотоводству и по энергетике, которых он набирает на работу в Москве и Петербурге и которые приезжают на Чукотку на несколько недель или месяцев. Каждый день эти комсомольцы олигарха встречаются за столом единственного ресторана в Анадыре, который служит им столовой, как в добрые старые времена великих сибирских строек. Дисциплина высокая, ведь от нее может зависеть карьера в “Сибнефти”. Едят быстро, работают много, уважают местное население, не пьют. И это очень заметно в регионе, где алкоголизм больше чем плохая привычка.

Этот фейерверк затрат и усилий говорит об Абрамовиче многое. Он не любит, когда ему сопротивляются. Решившись на завоевание Арктики, он выбрал самый трудный из вызовов, который могла ему бросить современная Россия. “Тот, кто может развить Чукотку, может развить всю Россию”, — бормочет один из его приближенных, видимо, подразумевая, что карьерный рост молодого губернатора далеко не закончен. Кто знает? Но так быстро возведенный на вершину своими связями, пользуясь в свои 34 года тем, что для большинства смертных — лишь мечта, этот человек, быть может, ищет средство показать, из какого твердого материала он сделан, на что он способен. Пытается дать новый смысл своей жизни? Или хочет доказать, что может в одиночку поднять айсберг — ледяную гору Чукотки?

У чукчей нет электричества, нет телевизоров, фенов, кофемолок, нет лекарств, нет фруктов... нет многих вещей, без которых большинство горожан не мыслят жизни.

И все это я знал.

Но я не знал, что в языке чукчей нет ругательств. Даже не предполагал, что на планете Земля может быть язык, в котором нет бранных слов.

Это настолько НОВОЕ сведение, что оно заставляет:

— пересмотреть взгляды на человеческую природу;

— еще критичнее взглянуть на самих себя.

Пока я думал, что все ругаются, — я был как все. Теперь, когда оказалось, что есть люди, не ругающиеся и не имеющие терминов для этого... В общем, когда обнаруживаешь, что морально ты ниже чукчи... Что есть целый народ — пусть маленький и полумертвый, — сохранивший настоящую человеческую доброту души в абсолютно нечеловеческих условиях... * * *Полгода назад, среди множества разных писем, мне довелось прочесть письмо с Чукотки, из Певека. Женщина писала, что ее сын погиб в Чечне. Чукотская власть выдала ей компенсацию за погибшего сына. Две банки рыбных консервов.

Выходит, за убитого ребенка ей дали один доллар.

Это сделали чиновники губернатора Назарова, за которых он несет ответственность. Похоже, несёт, не замечая тяжести. Он теперь у нас — сенатор, он в Совете Федерации, он в тоге, а не в тюрьме, не в монастыре, даже не на пенсии.

Но очень возможно, что когда их земная миссия окончится, то чиновников этих — и того, кто выдал матери за сына две банки консервов, и всех его начальников, вплоть до сенатора Назарова, а то и выше — всех их эти две банки утянут в ад. Но если бы справедливость торжествовала не на том, а на этом свете, тогда чиновники, оценивающие жизнь русского солдата в две банки консервов, должны были бы висеть рядом с Трактористами, расстреливающими этих пленных солдат.



Партнеры