Чёрный восход

22 июня 2001 в 00:00, просмотров: 274

Мы читали про это в книгах. Смотрели про это десятки фильмов. Проходили в школе... Раз в год — цветы и водка оставшимся в живых.

Каждый день по телевизору — цветные картинки нынешних войн, перед которыми меркнут черно-белые хроники Великой Отечественной...

Только сейчас я впервые удосужился поинтересоваться у собственной мамы, что она помнит про 22 июня 1941 года. И был поражен тем, что память очевидцев, несмотря на прошедшие — страшно подумать — шесть десятков лет, сохранила все до мельчайших деталей. Но из этих деталей и состоит подлинная история...

Из радиообращения рейхсканцлера Германии Адольфа Гитлера от 22 июня 1941 года:

     “Никогда германский народ не испытывал враждебных чувств к народам России. Однако более десяти лет еврейско-большевистские правители из Москвы поджигают не только Германию, но и всю Европу. <...> Настал час, когда мы должны предпринять меры против этого заговора, составленного еврейскими англосаксонскими поджигателями войны и в равной доле — еврейскими правителями большевистского центра в Москве. Германский народ! В этот момент идет наступление — величайшее из тех, что видел мир”.

Из радиообращения премьер-министра Великобритании Уинстона Черчилля от 22 июня 1941 года:

     “Нацистскому режиму присущи худшие черты коммунизма. У него нет никаких устоев и принципов, кроме алчности и стремления к расовому господству. По своей жестокости и яростной агрессивности он превосходит все формы человеческой испорченности. За последние 25 лет никто не был более последовательным противником коммунизма, чем я. Я не возьму обратно ни одного слова, которое я сказал о нем. Но все это бледнеет перед развертывающимся сейчас зрелищем. Я вижу десятки тысяч русских деревень, где средства к существованию с таким трудом вырываются у земли, но где существуют исконные человеческие радости, где смеются девушки и играют дети. Я вижу, как на все это надвигается гнусная нацистская военная машина с ее щеголеватыми, бряцающими шпорами прусскими офицерами, с ее искусными агентами, только что усмирившими и связавшими по рукам и ногам десяток стран. Я вижу также серую вымуштрованную послушную массу свирепой гуннской солдатни, надвигающейся, подобно тучам ползущей саранчи...”

Из воспоминаний Н.С.Хрущева (в 1941 году — секретарь ЦК КП(б) Украины):

     “Берия рассказал следующее: когда началась война, у Сталина собрались члены Политбюро. Не знаю, все или только определенная группа, которая чаще всего собиралась у Сталина. Сталин морально был совершенно подавлен и сделал такое заявление: “Началась война, она развивается катастрофически. Ленин оставил нам пролетарское советское государство, а мы его просрали”. Буквально так и выразился. “Я, — говорит, — отказываюсь от руководства” — и ушел. Ушел, сел в машину и уехал на Ближнюю дачу”.

В июне 41-го дочери советского политрука Нинель Бартиновой было десять лет. Она гостила у бабушки в местечке Харовское под Вологдой:

     — В этом году меня приняли в пионеры. И я решила сделать подвиги в честь этого. Прыгнуть с парашютной вышки и вступить в отряд юных исследователей Арктики или юных пограничников... Часов в 10 утра 22 июня мы с сестрой оделись в белые сарафаны с синими цветами и вышли из дома. Утро было очень солнечное и жаркое. Нам навстречу промаршировали молодые парни с макетами деревянных винтовок — допризывники, они всегда там маршировали... Было очень много молодежи — и все шли купаться. Катались по реке на бревнах, приносили с собой самовары, патефоны, пели песню, как сейчас помню, из фильма “Если завтра война”... Мы шли мимо станции, рядом была большая нефтебаза. Все заборы, станция и сама нефтебаза были обклеены плакатами. На них шпионы с гитлеровскими носами и челками выглядывали из-за угла и спрашивали пионеров: “Как к нефтебазе пройти?”. А девочки, мальчики и даже собачки отводили их в милицию.

Пришли мы к Дому обороны, а там стоит часовой, нас не пускает и говорит: мол, все, больше прыгать с парашютной вышки никто не будет. И вообще здесь ничего уже не будет: началась настоящая война. Мы сразу побежали домой и говорим: “Война с немцами началась!”. Мы были радостные, нисколько не испугались...

Хотели на фронт удрать, чтобы воевать и немцев победить. Только вечером я легла спать и расстроилась. Думала: с вышки не спрыгнула и подвиг не совершила — теперь нужно как-то действовать. Еще неизвестно, попаду ли я к партизанам или в разведчики — лет-то мне 10 всего. И хотя бы, думаю, быстрей бы взяли папу и маму на фронт — уж я бы как-нибудь к ним добралась!

После войны Нинель Бартинова окончила МЭИ, работала инженером на оборонном заводе, родила троих детей, в том числе и меня. Растит пятерых внуков, так что подвиг она все-таки совершила. “Страшнее всего война ударила по женщинам, — считает она. — Мужчины, которые должны были стать отцами их детей, остались в сырой земле или были покалечены. Многие мои подруги — не замужем, или за пьяницами, или разведены... Выходили за кого попало, и дети у них такие рождались. Даже тип людей в Харовском изменился: стали заметно меньше ростом, теперь очень редко встретишь красивое лицо. Да если б только в Харовском...”

Сергей Михалков, писатель:

     — 22 мая 41-го года в Кремле состоялся торжественный прием по случаю первого присуждения Сталинских премий. После приема меня пригласили во внутреннюю гостиную, где были накрыты столы с фруктами и вином. Здесь уже был Сталин, а также писатели Корнейчук, Верта, режиссер Герасимов с Тамарой Макаровой и режиссер Александров с Любовью Орловой. Сталин сказал: “Я пригласил вас — хочу вам показать фильм”. В зале погас свет, и нам показали картину “Если завтра война”. Фильм очень слабый — о том, как началась война и как мы быстро побеждаем. После просмотра Николай Верта обратился к Сталину: “Товарищ Сталин, будет война?..” Тот сухо ответил: “Вы занимайтесь своими делами, а мы будем заниматься своими”. Позже почти в этой же компании мы поехали отдохнуть и развлечься в Ригу. Рига тогда была еще не совсем советская, в переходном периоде...

Остановились в гостинице “Черный орел”. 21 июня вечером там было много народу, в ресторане гуляли немцы, какие-то командировочные... Мы легли спать, а в 5 утра раздался телефонный звонок. И меня спрашивают: “Товарищ Михалков, вы будете сегодня выступать в Доме Красной Армии?” (Был назначен вечер с моим выступлением.) Я сказал: “Буду” — и положил трубку. И говорю другу: “Слушай, Вася, какой-то странный звонок, давай одеваться и спускаться вниз — что-то произошло...” Оказывается, в четыре уже бомбили окрестности Риги. В фойе все уже толпились у радиоприемника и ждали какого-то сообщения. Пока настраивали радиоприемник, поймали немецкую волну, и я услышал, как немцы отдавали приказ всем судам вернуться в порты приписки. И я понял: “Война!” Не дожидаясь никаких сообщений, пошел на вокзал. Купил билет до Москвы. В общий вагон — других не было. Вернулся в гостиницу — а там уже паника: мол, война с немцами, и что делать, неизвестно... Я пошел в ресторан, заказал бутылку вина, кусок мяса. Пообедал, и — с чемоданом на вокзал. Сел, поехал.

Михалков прослужил всю войну военкором. Окончил ее — в звании полковника в газете “Сталинские соколы”. В 44-м году он вместе с Эль-Регистаном чуть не погиб: когда наши танковые корпуса вошли в Симферополь, оба автора советского гимна на джипе выскочили на площадь, заполненную немецкими войсками. Спасли “международные” летные куртки и находчивость Регистана: он спросил по-французски, какая здесь стоит часть. Принявшие поэтов то ли за французов, то ли за румын немцы дали им уехать...

Из дневника генерал-полковника танковых войск вермахта Гейнца Гудериана:

     “В роковой день 22 июня 1941 г. в 2 часа 10 мин. утра я поехал на командный пункт группы и поднялся на наблюдательную вышку южнее Богукалы (15 км северо-западнее Бреста). <...> В 3 часа 15 мин. началась наша артиллерийская подготовка. В 3 часа 40 мин. — первый налет наших пикирующих бомбардировщиков. В 4 часа 15 мин. началась переправа через Буг передовых частей 17-й и 18-й танковых дивизий. <...> В 6 ч. 50 мин. у Колодно я переправился на штурмовой лодке через Буг. <...> При моем приближении русские стали разбегаться в разные стороны Два моих офицера для поручений вопреки моему указанию бросились преследовать их, но, к сожалению, были при этом убиты...”

Владислав Теряев, полковник в отставке (в 41-м — 20-летний лейтенант, начальник боепитания саперного батальона, стоявшего в Антополе, в 100 километрах от Бреста):

     — Батальон едва начал формироваться: не было ни винтовок, ни боеприпасов, ни машин. Как раз 22-го нужно было ехать за пистолетными и винтовочными патронами, минами. Встали рано, часов в пять, о нападении ничего не знали, потому что связи тоже никакой не было. С тремя красноармейцами, даже не позавтракав, на пикапе выехали как раз на шоссе Варшава—Брест—Москва, основное направление удара танков Гудериана.

Вдруг среди впереди идущих машин началась паника, взрывы, люди выскакивают и бегут врассыпную. Это самолеты начали бомбить — и мы поняли, что началась война. Мы вообще-то знали, что война начнется, нас и готовили к войне, но мы ждали ее начала 15 июня. Мало того — говорили, что если до 22 июня война не начнется, то офицеров будут отпускать в отпуск, а до этого не отпускали. Я дал своим команду: “Стой! Все в кювет!” Вот там первый раз я и увидел смерть. После обстрела нам уже ехать надо было, а дорога закрыта: впереди гражданская машина встала, полуторка, — что-то там повредило в ней пулями. Мы к ней бросились, а в кузове — женщина красивая, лет тридцати, лежит на спине, и на груди у нее — кровь. Эта смерть меня очень сильно поразила. Помню, что все платье у нее было в крови, несколько пулевых отверстий в груди — ее прямо прошило пулеметной очередью...

Склады накрыло бомбами — там горели и взрывались целые эшелоны со снарядами . Но наш склад уцелел, и мы боеприпасы получили. Батальон уже был поднят по тревоге, и мы стали отходить на восток. Появлялся на шоссе какой-то генерал с пистолетом, у него несколько офицеров — высаживали всех из машин, разворачивали пеших, занимали оборону. Вот займем оборону — потом кто-нибудь крикнет: “Танки!!!” А этого генерала уже нигде нет... Мы опять по машинам — и на восток. Такая “война” нам страшно надоела... Наш корпус ушел вперед, а я с группой красноармейцев перешел в другой саперный батальон, где у меня были знакомые командиры. Приказа на это не было — тогда вообще никаких приказов не было. Я просто не хотел отступать дальше...

Владислав Теряев служил в штурмовом инженерно-саперном батальоне. Награжден орденами Отечественной войны 1-й и 2-й степени, орденом Красной Звезды. После войны окончил академию и всю жизнь отдал армии.

Из мемуаров Ганса Ульриха Руделя — аса люфтваффе:

     “К вечеру первого дня я уже совершил четыре вылета к линии фронта между Гродно и Волковысском. Русские пригнали сюда огромные массы танков и грузовых автомашин. Мы видим в основном танки “КВ-1”, “КВ-2” и “Т-34”. Мы бомбим танки, зенитную артиллерию и склады боеприпасов, предназначенных для снабжения танков и пехоты. Грузовики и танки стоят друг за другом почти без интервалов, часто тремя параллельными колоннами. “Если бы все это двинулось на нас...” Я не могу много думать, атакуя эту неподвижную цель. Теперь же всего за несколько дней все это превратится в море обломков <...> У русских только один истребитель — И-16 “Рата”, сильно уступающий нашему “Ме-109”. Где ни появляются эти “крысы”, их сбивают как мух. Они не стали серьезными противниками для наших “Мессершмиттов” <...> В один из следующих дней “Рата” пикирует прямо в наш строй и таранит Бауэра. “Рата” падает вниз, а Бауэр возвращается домой на серьезно поврежденной машине. В тот вечер московское радио восхваляет советского пилота, который “протаранил и сбил проклятого фашистского пикировщика”. Радио всегда право, а мы с детства любим слушать сказки <...>”.

Петр Базанов, Герой Советского Союза, генерал-лейтенант авиации (в 41-м году — курсант Качинского авиационного училища под Севастополем):

     — Ночью с 21-го на 22-е нас подняли по тревоге, причем задолго до нападения , в два часа ночи, — это я совершенно точно помню. По всей вероятности, знали, что аэродромы первым делом бомбить будут. У нас был начальник училища генерал Куржанский — старейший авиатор, с царских времен. Он в своем деле соображал, и побольше нашего. Самолеты на аэродроме он приказал рассредоточить сразу же (до этого они стояли в линеечку, и то, что многие командиры в других частях не решились их переставить, очень облегчило задачу врагу при бомбежках). Нас строем вывели прямо в степь — километра за четыре от аэродрома.

Мы сидим всю ночь — ничего не понимаем. Если учебная тревога, почему же так долго не дают отбоя?.. Потом смотрим: какие-то всполохи над Севастополем. И тут вдруг над нами в сторону Румынии идут стройными рядами наши бомбардировщики “СБ”. Утром уже приехал начальник наш — сказал, что война началась. Мы говорили между собой: “Да разобьем быстренько, раз они к нам полезли, — сейчас там наши врежут основательно этим румынам!..” А “СБ” уже отбомбились и возвращались с потерями. В какой девятке самолета нету, в какой — двух, а где и звено отсутствует... Наш аэродром, слава Богу, тогда не бомбили — все обошлось.

Петр Базанов сбил 28 фашистских самолетов. Награжден десятью только советскими орденами — не считая иностранных. Одним словом — Маэстро из фильма “В бой идут одни “старики”...

Юрий Шмелев, пенсионер (в 41-м году — 16-летний белгородский шалопай):

     — 22 июня с утра я ничего не знал: весь день прогонял в футбол. Пришел домой к обеду, а там мать плачет возле репродуктора: говорит, Молотов войну объявил... Ну, побежал в сад рядом с домом, там посовещались с пацанами и решили, что нужно бежать на фронт — бить немцев. А то война без нас пройдет, как с Испанией получилось. Мы в 35-м году до Испании не доехали: нас в Ростове на товарном дворе поймали... В это время на Ленинской улице появляется толпа баб, которые куда-то ведут молоденького милиционера. Они его колотили и материли что есть силы. Причем рядом шел военный лейтенант, наставя на милиционера пистолет. Тогда всех предупреждали, что немцы диверсантов выбрасывают в милицейской одежде. Вот сразу после объявления Молотова бабы и проявили бдительность — поймали человека в новой милицейской форме. Правда, когда диверсанта в НКВД привели, выяснилось, что он настоящий милиционер. Он как раз накануне приехал из села какого-то заступать на должность участкового, и форму новенькую, с иголочки, получил. Но баб за бдительность все равно благодарили.

Юрий Шмелев все-таки удрал с другом на фронт. Попал в Туапсе, где его взяли в разведывательно-диверсионный батальон. Потерял глаз. После войны был оперативником в лагере для военнопленных — выявлял агентуру гестапо и СС. Боролся с бандеровцами на Украине. На пенсии увлекся историей и доказал, что родному Белгороду — не 550, как считалось, а 1000 лет. За это получил орден лично от Ельцина.

Василий Пискунов, полковник в отставке (в 41-м — выпускник школы уральского городка Кыштым):

     — 21-го числа мы окончили среднюю школу и получили аттестаты. Всю ночь гуляли в школе. На рассвете 22 июня мы все и некоторые родители поехали на лодках на дальнее лесное озеро. Патефон взяли золотой, с ручкой пружинной, пластинки “Рио-Рита”, “Аргентина”. Приехали, искупались, картошку сварили, брезент разложили, пироги поставили, чайники... Вдруг, около двух часов дня, появляется лодка. На веслах — преподаватель: ребята, говорит, началась война! Родители нахмурились, женщины заплакали, вещи стали собирать...

Подъезжаем к нашему огороду — родители стоят: “Вася, тебе повестка, в 20 часов в военкомат”. Мать плачет. Я говорю: “Мам, ну что ты плачешь, подумаешь, война — она же быстро кончится, быстро, наши немцев разгромят, как финнов...”

Вечером к военкомату съехались телеги с окрестных деревень, толпа стоит. Многие уж пьяные, на улице гармошка играет, кто плачет, кто пляшет... Пробился с повесткой к военкому — он спрашивает: “В училище поедешь?..” А я любил самолеты: с парашютом прыгал, кружок авиамоделирования вел, на планере летал. Хотел быть авиационным инженером. Даже приписку проходил в 18 лет к авиационному училищу Я так понял, что мне туда и предлагают, и отвечаю: “Конечно, поеду!”.

Училище располагалось в Ленинграде, в Михайловском замке. Вот там-то меня и постигло жесточайшее разочарование. Едва за нами закрылись двери замка, комвзвода сказал: “Вы зачислены в инженерное училище и назначаетесь понтонерами”. Я говорю: “Да я же летчик!” Кто-то еще говорит: “А я артиллерист!” Начали шуметь: мы, мол, комсомольцы, хотим туда-то... Нам говорят: “Раз комсомольцы — выполняйте свой устав и не рыпайтесь, иначе судить вас будем за отказ служить по законам военного времени”.

Василий Пискунов сражался в составе штурмовой саперной бригады. Спереди на саперов надевали броневые щиты — наподобие рыцарских доспехов. Штурмовики шли на пулеметы и подрывали железобетонные укрепления, пробивая дорогу танкам. В живых оставались единицы... Василий Федорович награжден тремя орденами. До пенсии прослужил в инженерных войсках...

Владимир Карпов, дважды Герой Советского Союза, академик, писатель (в 41-м — курсант Ташкентского военного училища им. Ленина и политзаключенный):

     — 22 июня я абсолютно ничего о нападении немцев и бомбежках не знал, так как находился во внутренней тюрьме НКВД в Ташкенте. Следователь меня держал в одиночке, чтобы опытные зэки не научили, как себя вести на допросах. Ни газет, ни радио положено не было. Поэтому 22 июня было для меня обычным тюремным днем. Ел баланду и черный хлеб — 450 граммов на день. Разминаться пытался... Позже, когда меня перевели в общую камеру, спросил у сокамерника: “Какие новости на воле?..” — “Херово, — говорит, — Минск наши сдали”. Я подумал, что он сумасшедший...

Потом меня судил трибунал (статья 58-10 — “Антисоветская агитация и пропаганда”), дали 5 лет. За то, что во взводе сказал: Сталин не был вторым человеком после Ленина во время революции. Это, мол, только сейчас Сталина несправедливо выпячивают. Донес мой же товарищ — вместе в училище поступали...

Осенью 41-го года отправили в Тавдинлаг — на лесоповал. Я писал письма Калинину с просьбой отправить на фронт, чтобы дали возможность искупить свою вину перед Родиной. Только через год пришло освобождение с такой формулировкой: “Отправить на фронт Карпова Владимира Васильевича в действующую армию в составе штрафной роты; если не оправдает себя в боях — досиживать оставшийся срок после окончания боевых действий”. Отправили нас так целый эшелон... Выдали армейскую одежду, бывшую в употреблении, — старую, постиранную. Оружие и патроны выдали только перед самой атакой, в первой траншее, под городом Белый на Калининском фронте...

Он прошел всю войну в разведке 129-го полка, добыл фантастическое количество “языков” — 79 человек. После войны стал кадровым военным, служил в Генштабе. Написал десятки книг, в том числе знаменитый трехтомник о Жукове. Сейчас работает над книгой “Генералиссимус” — о роли Сталина в Великой Отечественной. Карпов полагает, что, если бы не война, он так бы и остался врагом народа...



    Партнеры