Букер: Мечтаю отдаться женщине

17 ноября 2001 в 00:00, просмотров: 772

В финальном списке премии “Smirnoff-Букер” за лучший русский роман 2000 г. — шесть фамилий. Читатель имеет право выбирать. Выбираю четверых претендентов. Все они — Татьяна Толстая, Анатолий Найман, Алан Черчесов, Людмила Улицкая — талантливы, замечены за рубежом, награждались и премиями, и грантами.

Но не вокруг каждого кандидата в лауреаты бушует волна. На телеэкране чаще рекомендуется Толстая — сама по себе или в тусовочной компании с Акуниным, Пелевиным, Сорокиным гипнотизирует русскую и японскую публику. Давно издающаяся писательница свой роман назвала звукоподражательно “Кысь”, а где кыськи, там и мышки. Начальная фраза романа как будто продиктована самим дедушкой, советским графом: “Бенедикт натянул валенки, потопал ногами, чтобы ладно пришлось...” Тем же манером Алексей Николаевич Толстой зачинал своего “Петра Первого”: “Санька соскочила с печки, задом ударила забухшую дверь”.

В Принстоне, Оксфорде, Афинах, Панормо, а особенно на острове Тайри, где сочинялась “Кысь”, всего приятнее было автору воспроизводить наизусть смешных и убогих монстров, запутавшихся в тенетах времени, вымирающих в Федор-Кузьмичске, по всем геопризнакам в Москве, после некоего Взрыва. Компьютерная память автора “Кыси” прекрасно оснащена и боеспособна. Зубодробительные словечки, речения слетают с языка легко, как удар кнута. И ничего, что читатель это тыщу раз слышал, но когда такое выпархивает из-под пера женщины, так и хочется повторить: “А хрен вам в жопу заместо укропу”.

Говорить в рифму — любимое занятие народонаселения антиутопического романа. Таня Толстая стихи любит. Множество строк, строф, целых стихотворений пронизывает книгу, словно жители участвуют в совещании молодых писателей. Если это сочинение просеять сквозь решето, то собственно авторский текст Толстой значительно похудеет. Издательство “Подкова” явно натягивало листаж — набор крупный, чужие стихи даны столбиком...

Автор блестяще умеет стилизовать под деревенскую непосредственность. Если эти удачные фрагменты произнести с эстрады, публика будет валяться. Вспоминается суждение Иосифа Бродского: “Проблема литературы в том, что, если ты лупишь в одну и ту же точку, результат будет, с одной стороны, цельность, которой можно только позавидовать. С другой стороны, это будет невыносимо скучно. Так что мастерство всегда плетет заговор против души”.

С обложки “Кыси” интригует Акунин: “Этот роман так вкусно написан, что хочется съесть каждую фразу, урча и причмокивая”. Приглашаю продегустировать: “Лепота на столе! Мыши печеные, мыши отварные, мыши под соусом. Хвостики мышиные маринованные, икра из глазок. Потрошки квашеные тоже с квасом хорошо идут”. Приятного аппетита, Георгий Шалвович, то бишь господин Акунин!

Для антиутопии роману Татьяны Толстой не хватает субстанции, без чего этот “антимир” не складывается. Михаилу Булгакову понадобилось 11 строк, чтобы передать в “Записках на манжетах” послереволюционную выморочную действительность, в которой нормальный человек сходит с ума: “...Неба нет. Вместо него висит огромная портянка... Отчаяние. Над головой портянка, в сердце черная мышь”. Эта мышь пострашнее мышиного супчика Толстой, приправленного сушеными “червырями”.

У нее живой текст. Но ни одного живого человека. У нее разговорная фраза, а вот сюжетостроение подобно сказке-страшилке. Слух идет, что 12,5 тысячи долларов получит именно “Кысь”. В Федор-Кузьмичске всякое может случиться.

Читатель, воспитанный на карманных книжках, не уткнется в эпический роман Алана Черчесова “Венок на могилу ветра”. Есть утешение в том, что в суете, на бегу, не читают даже великих. Время действия этого притчевого романа — без четких границ. Писатель не ставил задачи непременно понравиться читателю. Ему интересен человек, оказавшийся почти один на один с огромным необжитым пространством. Как после Всемирного потопа люди кочуют, страдают, ненавидят, мстят, спасаясь в любви. Рожают детей и пробиваются к ростку надежды. В экстраординарных условиях персонажи всего полнее проявляют свой стержень в поступках, без всякого ожидания помощи со стороны.

В страстях одни из них подобны урагану, другие несут молча свои затаенные переживания, прегрешения, ожидая заслуженной кары от природы, от реки, на берегах которой обрели пристанище, от тех, кто может прикочевать и выбить из обжитого гнезда.

Черчесову особенно удаются эротические сцены — здесь он просто античный бог любви. Вместе с персонажами романа автор проходит медленный и прекрасный путь познания и прозрения. Он углубляется в проблему одиночества, а потому пишет подробно, устремляясь к сомнениям и безысходности в сознании человека, преступившего черту дозволенного. Читать “Венок...” по диагонали — значит, сломать ритм повествования: в нем заключена особая музыкальная тема. Есть основание рассматривать эту вещь в ряду с Фолкнером и Маркесом — по глубине погружения в историю рода, в традиции, в драмы и потери человеческие.

Нет сомнения, экзистенциальное мышление Черчесова заинтересует хотя бы тех современников, кому любопытны психология и культура горцев. “Букера” ему, конечно, не дадут — не моден!

В романе-интервью Найман познакомил русского читателя с личностью уникальной, космополитичной, наделенной природным артистизмом, талантом общения и жизнелюбия. До глубокой старости Исайя Берлин оставался живой легендой. Давно отшумевшие баталии — революции, войны, встречи с великими людьми, домашние истории — оставили в его сознании нестираемую мету.

На лекции Исайи Берлина о романтизме в Оксфорде приходили как в театр одного актера. Романтизм в понимании “сэра” был неисчерпаем. Он сам вдохновлялся всеми его проявлениями, в том числе и дендизмом: “Это дендизм, страсть к изысканной одежде, красные жилеты, зеленые парики, голубые волосы, которые последователи таких людей, как Жерар де Нерваль, носили некоторое время в Париже. Это омар, которого Нерваль водил на бечевке по улицам Парижа”.

Драгоценная граненость слова! Сам Берлин оставался романтиком во всем, не растратил веселости и озорства в оценке самого себя, во всех обстоятельствах не переставал быть счастливым и любимым. Жаль, что Найман вел с ним беседы незадолго до кончины “сэра”. И собственно “романная”, лирическая сторона его жизни осталась за кадром.

“Казус Кукоцкого” Людмилы Улицкой — крупная победа талантливого прозаика. Она блеснула даром магического воздействия на читателя еще в романе “Медея и ее дети”. Новое произведение — ее лучшая вещь. Это тот редкий случай в современной прозе, когда намерение, тенденция автора почти не обнаруживают себя — текст живет как бы отдельно от автора, развиваясь по логике и стилю жизни самих персонажей. На обложке — репродукция нелюбимого советской властью Павла Филонова, где изображен человек, с которого содрали кожу. Писательница заглянула за пределы видимого. Ее герой, врач Кукоцкий, наделен глубинным зрением профессионала, но, словно слепец, он не заметил драмы самых близких ему людей — жены и дочери.

Этот казус — наш всеобщий, но за него расплата у каждого своя. Страдания обиженной и непонятой души Улицкая воспринимает остро и близко, словно все герои — ее дети. Она их любит и страдает вместе с ними. А впрочем, благополучному жюри, возможно, куда приятнее повеселиться и погладить кыськину шерстку: снимает напряжение...



Партнеры