Марк Захаров: “Два медведя в одной берлоге”

21 ноября 2001 в 00:00, просмотров: 192

Он умеет и знает, как делать успешный театр. Его любят или ненавидят. Впрочем, последнее продиктовано исключительно завистью. Ему действительно завидуют: “Ленком” — это великолепная коллекция звезд, билеты, которые не достать, зрелища, которые не повторить. Он гений дипломатии, умеющий, как никто другой, находить общий язык с властями. Марк Захаров — сегодня он отвечает на вопросы в прямой линии “МК”.



— Марк Анатольевич, скажите, у вас есть своя формула любви и что такое счастье для вас?

— Счастье — это воспоминание о радостных моментах в жизни, которые ты, к сожалению, не умеешь оценить в тот момент, когда ты их переживаешь. Я так устроен, что, когда случаются счастливые моменты, я их не ощущаю. А по прошествии некоторого времени вдруг осознаешь, что это были мгновения, которыми нужно было дорожить. А что касается любви, то на такой безграничный вопрос я могу сказать: лично мне больше всего в женщинах и мужчинах нравится чувство юмора. Юмор для меня является самым ценным и прекрасным качеством человеческого характера.

— Марк Анатольевич, к вам в театр молодым актерам сложно попасть?

— Если говорить честно, иногда это невозможно. Но ситуация в театре все время меняется, кто-то заболевает, кто-то уходит — уезжает за рубеж, выходит замуж (я имею в виду наших красивых девушек). Тогда появляются вакансии, и мы стараемся весной, когда заканчиваются выпускные экзамены в театральных школах, отсматривать всех молодых выпускников, чтобы найти кого-то для “Ленкома”. Правда, это иногда трудно соотнести с нашими финансовыми возможностями.

— Светлана, домохозяйка. Скажите, вы еще будете кино снимать? Я читала в “МК”, что вы хотели какой-то сериал делать вместе с Охлобыстиным.

— У меня были такие устремления, но по разным финансовым и творческим причинам все это пока не состоялось. Что касается Охлобыстина — он человек непредсказуемого мышления. Он мне сказал, что есть предложение снять фильм из нескольких серий. Но этот разговор так ничем и не кончился. Охлобыстин кому-то об этом рассказал, и это приобрело характер объективной информации, что не соответствует действительности.

— Марина Васильевна. Мне муж купил журнал “Караван историй”, и я увидела там вашу дочку. Она очень красивая. Какие у вас взаимоотношения с ней? Вы вместе живете или нет?

— Она живет отдельно. Я стараюсь быть тактичным и не лезть в жизнь взрослой женщины. У нас, конечно, возникают разговоры на разные темы, но углубленный характер они носят только в театре во время репетиций. А взаимоотношения складывались непросто. Когда она поступала к нам в театр, ее просматривал худсовет и принял единогласно. Хотя, подозреваю, тут сыграло свою роль и мое положение. А потом она довольно долго бегала в массовках, выступала в маленьких ролях, затем снялась в “Криминальном таланте” у режиссера Ашкенази. И тогда я испытал радость, потому что понял: она актриса, у которой нет прямой зависимости от меня. Хотя любому артисту в какой-то момент обязательно надо помочь. В нашем театре Александре помог знаменитый кинорежиссер Глеб Панфилов. Он ставил “Гамлета” и дал ей роль Офелии, что имело для дочери большое значение.

— Меня зовут Игорь. Хочу спросить: готовите ли вы себе преемника в театре?

— Довольно сложный вопрос. Когда-то наш великий режиссер Георгий Александрович Товстоногов сказал: “Два медведя в одной берлоге не уживаются”. В этом есть некоторая печальная истина — не бывает в одном театре много талантливых режиссеров. Можно укорять многих людей, например Пушкина (извините, что я после себя сразу к Пушкину прыгаю). Он вместо того, чтобы написать “Чудное мгновение”, собрал бы всех молодых начинающих поэтов, создал бы семинар современной российской поэзии и учил бы молодых людей правильно рифмовать свои сочинения. Но он этого не сделал. Может быть, впрямую выращивать и отвечать за своих последователей в искусстве довольно сложно, здесь очень много аспектов и нюансов, которых не раскроешь. Но тем не менее мой ученик по режиссерской мастерской Российской академии театрального искусства Роман Самгин работает в “Ленкоме” сегодня самостоятельно. Близится к выпуску пьеса — сценическая версия по мотивам комедии Джона Флетчера “Укрощение укротителя”.

— Меня зовут Наташа. Случаются ли у вас депрессии, и как вы с ними справляетесь?

— Такой депрессии, когда уже должен помогать врач-специалист, у меня, слава Богу, пока не было. Но после тяжелой и большой работы, и особенно если она успешно заканчивается, например, после “Шута Балакирева”, у меня был такой период, когда я утром просыпался, открывал глаза и думал: “Сейчас надо вставать. А зачем? Ну пойду в театр, еще буду чего-то репетировать. А зачем?” Я понял — это легкая форма депрессии, из которой можно выйти самому усилием воли, постепенно включаясь в работу, которая должна тебя увлечь и показаться интересной не только тебе, но и твоим друзьям.

— Вы по натуре оптимист или пессимист?

— Когда меня об этом спрашивают, я отвечаю, что я наследник сталинского оптимизма. Я говорю, что все будет хорошо, и настраиваю свой организм на то, что все будет замечательно. Но при попытке углубленного обдумывания ситуации во всех сферах нашего созидания, включая геополитику, наползает определенная доза пессимизма, с которым иногда довольно трудно бороться.

— Здравствуйте, Марк Анатольевич. Шарлеман из спектакля студенческого театра МГУ. Помните меня?

— Но как же можно вас забыть.

— Не считаете ли вы, что должна быть цензура на телевидении?

— Я получал столько негатива от слова “цензура”. Но мне бы хотелось, чтобы наши сочинители, журналисты, писатели, композиторы и режиссеры были объединены некоей внутренней хартией договоренностей о том, что можно себе позволять, а чего позволять нельзя. Ведь во многих развитых европейских странах это существует. Они, по-моему, даже научили наши телевидение на примере трагических событий в Нью-Йорке не показывать расплющенные детские головки, изуродованные трупы. Они делали страшные репортажи, но делали с какой-то внутренней самоцензурой. Понятие “внутренняя самоцензура” мне нравится больше.

— Спасибо. И второй вопрос. Название вашего театра “Ленком”. Вы не слишком хорошо относитесь к прошлому.

— Я к прошлому отношусь с большим интересом и вниманием. Я просто не очень симпатизирую исторической фигуре Ленина. Но не я придумал название Театр имени Ленинского комсомола, а сокращенное слово “Ленком” есть продукт городского фольклора, и я считаю, что нет ничего в этом зазорного и плохого.

— Ой, Марк Анатольевич, я не ожидала, что дозвонюсь. Но вы меня по голосу не узнаете. Я ваша старая знакомая из 50-х годов. Это улица Заморенова, 32.

— Я, когда проезжаю по этой улице, всегда вздрагиваю.

— Да, и там пустое место. На моей памяти четко осталась наша квартира. Марк, я очень расстроилась, узнав, что у тебя была операция. Как ты себя чувствуешь?

— Сейчас в разговоре с тобой у меня хорошее самочувствие. Вообще, воспоминания о нашей юности, о нашем прошлом, об улице Заморенова, которая имела другой вид и была там дорогая краснопресненская аура...

— Конечно. У тебя такая творческая жизнь. Я когда смотрю твои фильмы, как привет от тебя вспоминаю.

— Я очень рад слышать этот прекрасный голос.

— Сколько лет. И эта нежность, как раньше.

— А оттого, что мы говорим по телефону, есть ощущение взаимной молодости.

— Марина Михайловна говорит. Вы удивительно работоспособный человек. Как вы отдыхаете, чтобы восстановиться после такой работы?

— Мне очень хочется наврать сейчас вам, что я каждый уик-энд беру лыжи, спускаюсь с гор, читаю Шопенгауэра. Но на самом деле жизнь моя достаточно неорганизованна, аритмична. Отдых заключается в том, что смотрю, что написали “Московский комсомолец”, “Известия”, “Комсомолка”... Иногда выезжаю за город. Дачи — нет, есть загородная квартира. Там иногда появляется мой друг Александр Ширвиндт, и мы заставляем себя дышать свежим воздухом, хотя не очень любим этим заниматься. Лениться я, конечно, умею и люблю. Но недолго.

— Но тут есть другая опасность. Ломовая лошадь, которая так долго работает, если ее выпрячь, может упасть.

— Я знал некоторых пенсионеров, которые всю войну бросали в доменную печь уголь, но как только они выходили на пенсию — тут же уходили из жизни. Поэтому, вероятно, лениться иногда необходимо. Я люблю читать книги по русской истории, некоторые мемуары. И почти не могу брать в руки беллетристику. Особенно вздрагиваю от детективов.

— Меня зовут Анжелика Леопольдовна. Я заядлая театралка. Очень люблю ваш театр. Я понимаю вас как отца, вы, конечно, любите свою дочку, она, безусловно, хороший человек, талантливая актриса. Но, понимаете, у вас в театре есть много молодых актрис, которые в той же “Чайке” могли бы сыграть. И еще вот что. У вас была замечательная актриса Ирина Алферова. Обидно, что у вас в театре для нее роли не нашлось.

— Что касается молодых актрис, то я как раз очень внимательно за этим слежу, поэтому пригласил Машу Миронову, Олесю Железняк, Анну Большову, Наташу Стукалину. Считаю, что репертуарный театр не должен строиться на одном актере или на одной актрисе. Скажем, работа Александры Захаровой в “Шуте Балакиреве” состоялась после долгого перерыва.

В отношении Алферовой вопрос болезненный. Она ушла в другой театр, где нашла себя, играет с Соколовым в антрепризе, ездит по стране. Говорят, пользуется большим успехом. Мне кажется, что на киноэкране она существует интереснее, чем на сцене.

— Уважаемый Марк Анатольевич, с вами говорит спортивный обозреватель Борис Левин. Мне, как человеку, занимающемуся спортивной журналистикой, обидно, что ни один режиссер не поставил пьесы о спорте.

— Я отношусь к вам с величайшим уважением, но тем не менее. Было такое поветрие, когда дипломатам хотелось, чтобы были песни о дипломатах, железнодорожникам хотелось, чтобы был марш железнодорожников. Медицинским работникам — о хирургах или терапевтах. Я боюсь такого ведомственного распределения таланта. А что касается спорта, то есть вещи, которые меня очень тревожат. Мне кажется, что существуют пережитки средневековья в нашей спортивной жизни. Когда я смотрю бокс, я получаю удовольствие, только когда вижу у боксера нарушение мозгового кровообращения. Грустно смотрю на девочек-гимнасток с глазами 40-летних женщин.

— Здравствуйте, меня зовут Андрей. Вы не считаете, что наш театр сейчас стал таким клановым обществом?

— Могу назвать несколько фамилий детей замечательных актеров, которые пошли по их стопам, но в театре у них интересной жизни не получилось.

— Таланта не хватило?

— Стечение обстоятельств, таланта, какой-то востребованности. Здесь задействовано очень много факторов. Я горжусь, что когда-то пригласил в театр Александра Абдулова с 4-го курса института. Сейчас у нас в “Шуте Балакиреве” играют совсем молодые Сережа Фролов и Олеся Железняк. Однако, если ко мне придет какой-то замечательный артист и скажет, что его ребенок хочет работать только в “Ленкоме”, я сделаю все возможное, чтобы его зачислить. Это профессия жестокая, рискованная, но она очень скоро расставляет все по местам. Когда-то в Ленинграде был знаменитый артист Бруно Фрейндлих, и у него была, по-моему, невзрачная дочь. А сейчас мы Бруно Фрейндлиха воспринимаем как папу великой Алисы Фрейндлих. Все в нашем мире меняется.

— То есть вы дадите шанс человеку, но подталкивать его искусственно не будете?

— Кто-то из умных людей сказал: вы один раз сделайте меня талантливым, а дальше я им сам буду.

— Здравствуйте. Недавно я общался с театралами, и они обсуждали такой слух: в одном театре, не самом последнем в Москве, актрису назначили на главную роль за 50 тыс. долларов. Вы в это верите?

— Криминал так распространился по стране, что любой ваш рассказ я восприму как возможность теоретическую. У нас происходят разные вещи, поэтому сказать, что этого быть не может, я не могу.

— Наталья Ивановна вас беспокоит. Я очень сожалею по поводу того, что мало очень у вас занята Чурикова. Актриса от Бога, таких сейчас очень мало.

— Инна Михайловна Чурикова играет центральные роли в пяти спектаклях нашего репертуара. Естественно, они идут по нескольку раз в месяц. Ее нагрузка, учитывая участие в двух антрепризных спектаклях, возможно, небезопасна для здоровья. У Чуриковой громадный репертуар, она — один из признанных лидеров в современном российском театре.

— Я почти все ваши спектакли смотрела раз по пять, это точно. Мои родители мне говорят, что это ненормально. В вашей жизни были такие спектакли, которые вы по многу раз смотрели? И как вы к этому относитесь?

— Как бы помягче сказать, но, возможно, это легкий психический сдвиг. Он у меня присутствовал так же, как и у вас. В молодости я семь раз посмотрел фильм “Петр” с Франческой Гааль и послевоенную американскую киноверсию “Трех мушкетеров”. Некий фанатизм меня иногда сильно одолевал.

— Меня зовут Геннадий, я большой поклонник вашего театра. Я работаю в школе. У меня два вопроса. Для того чтобы получались такие спектакли, требуется очень много внутренней энергии. Где вы получаете заряд той энергии, которую отдаете спектаклям? Второй вопрос: считаю, что в Москве нет театров, подобных вашему. Можно ли к вам прийти в театр на экскурсию?

— Как-то я узнал, что у меня кровь отрицательного резуса; говорят, что люди, у которых резус отрицательный, — непоседы и могут развить бешеную энергию. Со мной такие вещи случаются. Не могу сказать, что очень долго могу так работать, но какое-то время работаю достаточно интенсивно. Откуда энергия? Восточные философы считают, что нас питает прана — та энергетика, что идет от солнца и которой пронизан космос. Подтвердить этого не могу, но с восточными мудрецами спорить не хочется. Я бы сказал, что у меня есть одно свойство, которое я сам оцениваю как положительное, хотя стараюсь к себе относиться иронически. По-моему, я часто понимаю, что зрителям надоело, и в каком направлении надо думать, чтобы сделать театральный проект, который бы держал внимание современного зрителя при том обилии информации, которую он сегодня получает. Сегодня это очень непросто.

А в отношении экскурсий... В театре днем смотреть-то особенно нечего — за кулисами тесновато, склады старых декораций, которые выглядят вне света и сцены довольно убого и даже страшновато. Я как-то не готов к ответу. Хотя мне хотелось сделать все возможное, чтобы вашу просьбу удовлетворить.

— Меня зовут Светлана. Как вы смотрите на то, что театр практически стал самоокупаемой коммерческой структурой?

— Гордость нашей культуры — репертуарный театр — не может стать самоокупаемым, так же, как симфонический оркестр или библиотека. Но удачный антрепризный проект, если он какое-то время будет успешно посещаться, со временем превратится в самоокупаемое зрелище.

— Вам звонит Нина Григорьевна. Вашу маму зовут Галина Сергеевна? Вспомните 50-й год. Московский детский дом 31. У нас был замечательный драмкружок, которым руководила Галина Сергеевна. Она любила нас, как многодетная мать. Через 30 лет, когда мы встретились, мы, конечно же, не могли не вспомнить о Галине Сергеевне. И вдруг кто-то говорит: знаете, а Марик, сын Галины Сергеевны, — это Марк Анатольевич. Мы очень рады за Галину Сергеевну и за вас.

— Спасибо вам за память. Я должен сказать, что я обязан маме профессией, в том смысле, что она меня подготовила для поступления в Государственный институт театрального искусства. Она мне очень помогла.

— Виталий. Как вы относитесь к тому, что Александр Ширвиндт объявил войну антрепризе и уволил из Театра Сатиры артиста Гаркалина? Тот вроде бы сказался больным, а сам в это время играл на стороне.

— С этой проблемой сталкиваются сейчас многие театры. Если у нас происходит какая-то нестыковка, мы ищем компромисс, удобный и для артиста, и для театра. Это же касается и съемок, и отъездов на концерты. Я не знаю, как бы я поступил на месте Ширвиндта, но думаю, что, если человек говорит, что он болен, и спектакль отменяют, а в двух километрах от театра артист выходит на сцену и играет за другие деньги, — в этом есть недопустимое нарушение театральной этики.



Партнеры