ТРУП КОТОРЫЙ ЖИВЕТ-2

12 ноября 2002 в 00:00, просмотров: 191

...Что сегодня происходит в Чечне, и в Грозном в частности, не очень понятно. С одной стороны, жизнь, кажется, налаживается: если не говорить по-русски, можно даже свободно гулять по центральным улицам, где уже ходят первые автобусы. Но, с другой стороны, на большинстве территорий те, кто должен обеспечивать эту мирную жизнь — федеральная милиция и войска, — заперлись на опутанных колючей проволокой пятачках, заминировали все подходы и выходят только в сопровождении броневиков.


Начиная со времен Дудаева в Грозном не было ни света, ни воды, ни газа. Теперь это все появилось. Но тоже с местными особенностями. Официально все коммуникации подведены к нескольким государственным зданиям, а простые люди на свой страх и риск тянут трубы, ставят столбы. Я жил в доме у чеченца, который протянул себе свет... из ближайшей комендатуры. Причем одна фаза была подключена к батарее отопления. Так и смотрели телевизор— через радиатор. И непонятно, кто в городе вообще платит за свет (и все остальное), хотя офис местного отделения РАО ЕЭС, пожалуй, самое роскошное здание после резиденции Кадырова. На фоне общей разрухи смотрится просто дико.

Впрочем, так здесь во всем. Нормальную жизнь в городе налаживают чиновники и главным образом лично для себя. В полукилометре от взорванного дворца Дудаева отгрохали шикарный даже по столичным меркам крытый рынок, который все называют гантамировским — по имени бывшего мэра города Бислана Гантамирова. Рынок обнесен высоченным забором, и все подходы к нему охраняют вооруженные до зубов чеченцы из “лояльных”. Но рынок стоит пустой, народ предпочитает торговать на старом месте, вокруг полуразрушенного Дома республиканской моды. Здесь все плавает в грязи, и его переходы напоминают больше старые шанхайские катакомбы, и, конечно же, нет никакой охраны, кроме бандитских “крыш”.

Некоторые дома в центре ремонтируются, но исключительно те, где обитают “слуги народа”. А рядом — 9-я горбольница, где в единственном на всю республику травматологическом отделении (24 койки) нет ни одного целого стекла. Вместо них — черепа и ребра рентгеновских снимков...

Кровь войны

Но о больницах речь еще впереди. А пока я размышлял еще над одной местной особенностью. Комендатура и здание администрации Заводского района Грозного напоминают небольшую крепость — клубы колючек, пулеметные точки, мешки с песком и натыканные где попало таблички “Мины”. Одним словом, типичный оплот власти — мышь не проскочит. Но в полукилометре по разбитой, но по местным меркам весьма оживленной дороге — самое злачное место Грозного. А может быть, даже и всей республики. Это так называемые Ямы.

Заводской район потому так и называется, что здесь был расположен гигантский промышленный комплекс Чечено-Ингушетии: некогда самые большие на Северном Кавказе НПЗ и химзавод, производящий полимеры. В лучшие свои годы республика добывала 28 миллионов тонн нефти. Чеченская нефть была лучшей в Союзе и приближалась по качеству к арабской. Львиная часть этого объема перерабатывалась именно здесь, в Грозном. В первую войну на НПЗ не упало ни одной (!) бомбы, но за три года правления Масхадова было демонтировано и продано за пределы республики несколько установок. Часть трубопроводов и оборудования из цветного металла просто растащили.

Зато не стоит жизнь в “Ямах”. Кто уж первым додумался до этого, не знаю, но безусловно эти черные промыслы — характерный пример национальной смекалки этого народа. В Грозном как таковом нефти нет. Но за те десятилетия, что нефть закачивали на заводы, тут разливались тысячи тонн. Это были запланированные потери, которые просто уходили в землю. И вот настало время, когда земля начала возвращать эти “потери”...

Дорога делает поворот, здание комендатуры исчезает за ним. Наша машина через несколько метров останавливается у заржавленной узкоколейки. Пейзаж вокруг откровенно постиндустриальный, эпохи развала коммунизма. Покосившиеся башни каких-то установок, между которыми петляют целые реки трубопроводных систем. Но все это ржавое и полуразоренное. Настоящая жизнь бьет у подножия. Стоит вылезти из машины — как бьет в нос сильный специфичный запах сырой нефти. Но настолько едкий, что выдавливает слезы.

У кирпичной стены — обычный колодец. Правда, самого сруба нет, но колодезный “козлик” и короткое бревно с ручками присутствуют. С бревна свисает цепь, уходящая в квадратное отверстие деревянного настила. У отверстия копошатся два “негра”. Это чеченцы, которые уже много лет занимаются ямами. Мазут так въелся в их кожу, что они действительно уже похожи на африканцев.

“Негры”, стоя на коленях, что-то делают с пластиковым шлангом, тоже уходящим в колодец. Мы подходим и здороваемся (само собой, представляться журналистом не спешу). Чеченцы, при ближайшем рассмотрении оказавшиеся совсем молодыми парнями, весело скалят белоснежные зубы на чумазых лицах, гордо показывая свою шахту. Заглядываю, на тридцати—соракаметровой глубине плещется “черное золото”.

— По-оехали, — подмигивает чеченец и запускает насос.

Агрегат хоть и закопченный, но явно японского производства. Работает на электричестве, кабель свисает с ближайшего столба и дальше тянется в направлении недалекой комендатуры. Не стоит особого труда догадаться, кто поделился электричеством с моими “неграми”. Любопытно, но по дороге в Грозный мы ночевали в одном из сел Гудермесского района, которое считается чуть ли не оплотом российских властей и особенно партии “Единая Россия”, развернувших в эти дни в республике предвыборную агитацию. В селе чуть ли не в каждом дворе свои “самовары” (так здесь любовно называют самодельные мини-бензозаводики). Особенно режет глаза большое количестве новых “КамАЗов” и цистерн, притом что “свежих” машин в республике, кажется, вообще не осталось. Как говорится, союз властей и бизнеса налицо.

Поднимаюсь на насыпь узкоколейки и с интересом рассматриваю окрестности — только в поле зрения десятки “козликов”, рядом с которыми деловито пыхтят агрегаты, качая конденсат. Меня отводят чуть в глубь территории и показывают сам “самовар” — это разрезанная вдоль труба большого диаметра, установленная под определенным наклоном. Трубу снизу подогревают, и нефть, которая течет по этому желобу, разделяется на фракции, которые вытекают через специальные отверстия. Получается керосин, бензин и мазут. При этом выделяется масса попутного газа, который и придает воздуху режущую легкие едкость. Это, кстати, очень вредно, в равнинных селах, где производят основное топливо, у детей стопроцентная анемия и легочная недостаточность. А у рабочего на промысле легкие выгорают за два-три года.

И тут нас заметили: в нашу сторону неторопливо направляется хорошо одетый породистый мужчина — это смотрящий. Система такова, что ни одну яму в городе, да в принципе и во всей Чечне, не выкопать без специального разрешения. “Негры”, гробящие тут свое здоровье, лишь арендуют землю. А кто в реальности руководит всей цепочкой и в конечном итоге получает прибыль, неизвестно. Но еще в Дагестане с ребятами из спецслужб мы подробно обсуждали эту тему.

По некоторым оценкам, из республики каждый день вывозится бензиново-мазутного конденсата на 800 тысяч долларов. Люди из Ханкалинского микрорайона, дома в котором военные взорвали в целях “профилактики терроризма”, утверждают: каждую ночь мимо их окон по Аргунскому шоссе идут бесконечные колонны нефтевозов. Колонны охраняют танки и солдаты. И что примечательно — за время войны в Чечне не было взорвано ни одного бензовоза. В отличие, например, от войны в Афгане, где такие колонны были главной целью душманов. Очень странные “партизаны” в этой республике, правда.

По тем же оценкам, в Дагестане, например, частными установками из чеченской нефти производится до 70 процентов потребляемого республикой светлого топлива. Не лучше дела и в Ингушетии, где через фирмы, зарегистрированные в местном офшоре, уходит “налево” до миллиона тонн чеченской нефти. Это — многомиллионная экономика, замешанная на невероятном хитросплетении коррупции, предательства и крови. Я не сомневаюсь, что свою долю с нефти, которая сейчас плещется в ямах под ногами, имеют очень уважаемые и известные люди...

Человека со стальными глазами, который неторопливо приближался ко мне, безобидным даже с виду назвать нельзя было. Я уже знал, что зовут его Осман и стоит ему мигнуть, как “негры” меня в два счета утопят тут же, на месте. Осман платит деньги, распределяет новые участки, знает, каким бензовозам и сколько наливать, когда и куда идут колонны с незаконно добытой нефтью. И самое главное — он знает, кто отдает приказы военным охранять эти колонны. Это просто кладезь информации! Куда глубже промыслового колодца, возле которого стою... Поэтому некоторые офицеры спецслужб просто облизываются, когда говорят о нем. Но команды Османа “брать!” не было. Дело в том, что конкретно эти хищения не входят в сферу полномочий ФСБ или военной разведки. А экономической милиции в республике пока нет. И, наверное, еще долго не будет.

Короче, Осман — по всем меркам опасный человек, просто бомба замедленного действия. Поэтому, чтобы не рисковать, мы очень вежливо здороваемся и торопимся отбыть. Уже на обратной дороге мне рассказывают, что эти ямы, по крайней мере самые ближайшие к дороге, несколько раз засыпались военными, но не проходит и недели, как люди их вновь откапывают.

И еще один странный факт в связи с этим. При Масхадове в республике насчитывалось до 15 тысяч “самоваров”. За три года борьбы с подпольными мини-заводами их число... выросло до 40 тысяч. Это, конечно, неофициальные оценки, но лично я им верю.

Наверное, уничтожить в ближайшее время этот бизнес просто нереально. Нищета в Чечне такова, что солдаты на блокпостах за 10 рублей пропускают любую машину без досмотра. Можно только фантазировать, на что они закроют глаза, скажем, за 100 долларов. Самое главное — дать законную альтернативу этому незаконному промыслу государство пока не может. Какие же разговоры могут быть о восстановлении республики — любые деньги, приходящие сюда из казны, будут пропадать в неизвестном направлении.

В государственной программе помощи республике говорится о приоритетах: больницы и школы. Программа действует три года, но за три дня, буквально засунув нос во все дырки, я так и не увидел в городе ни одной восстановленной больницы или школы. Уже упоминавшаяся девятая горбольница представляет собой огромное девятиэтажное здание — жизнь теплится лишь на двух этажах. Здесь единственные на город и республику травматологическое и нейрохирургическое отделения. В общей сложности 36 коек. Это очень важно, потому что в заминированном вдоль и поперек Грозном люди рвутся каждый день, иногда десятками в сутки. Коек не хватает катастрофически. Но стационарного света в четырех операционных экстренной хирургии нет до сих пор. Вернее, есть — от небольшого генератора, который привез Международный Красный Крест. То же самое с медикаментами и прочим — почти стопроцентное обеспечение по линии международных гуманитарных организаций. Помощь России заключается, кажется, только в том, что докторам начали платить зарплату. Но, правда, с очень большими задержками, как при Ельцине, когда бюджетные средства где-то “прокручивались”.



Фундамент истории

Куда деваются миллионы и миллионы, уходящие каждый день в республику, — большая загадка. Судя по роскошному фасаду мэрии (бывшего дворца Масхадова), именно туда — в чиновников. Мирную и сытую жизнь “слуги народа” в республике уже давно построили — правда, лишь внутри небольших пятачков земли, опутанных колючей проволокой, ощетинившихся автоматами и пушками. Для всех остальных в Чечне война продолжается...

Уезжали мы из города с рассветом. Вновь полумрак, туман и водяная пыль, сеющаяся с низкого неба вместо дождя. У еще пустого центрального рынка развалины мечети. У чеченцев вчера начался пост, и мы решаем зайти. Во дворе два старика тащат лестницу. Я представляюсь:

— Али, — протягивая сухонькую ладошку, называется старичок, он сильно заикается. — А это Сулейман, фундаменталист, — машет он в сторону своего товарища.

Оба старика похожи — маленькие, едва дотягивают до моего плеча, сухонькие, безбородые и какие-то прозрачные. Совсем не похожи на породистых чеченских старейшин. Эту мечеть, построенную еще при Масхадове на деньги местного нефтяного магната, разрушили во время второго штурма. Новые власти ее не признают — у них в проекте уже строительство нового храма, сверкающего и роскошного. Но пока молиться в Грозном негде, набожные чеченцы ходят сюда — старики расчистили в полуподвале три комнатки, где все действо и происходит.

Мы бродим по разрушенному главному залу, старики рассказывают мне о своем фундаментализме:

— Ничего, сынок, не осталось от моего народа, — объясняет Сулейман. — Чеченцы — это ведь был такой гордый, честный народ. Единое племя, а потом набежали со всех сторон бандиты и воры, которые уничтожили мой народ. А имя украли... Вот так у нас и получилось...

Я внимательно смотрю в выцветшие голубые глаза Сулеймана, старик достает из-за пазухи тетрадь:

— Вот я книгу о фундаментализме пишу, посмотри, может, разберешься...

Я листаю страницы, исписанные на удивление ровным почерком, — 82-летний плотник Сулейман, обитающий приживалой при разрушенной мечети, пишет историю двух войн: зачистки, смерть своих детей и гибель своего народа...

Через полчаса наша машина уже была за городом. Наша дорога лежала в горы — в самые неспокойные Введенский и Ножай-Юртовский районы республики.

Продолжение в ближайших номерах “МК”






Партнеры