ОДНОРАЗОВЫЙ ПАПА

14 декабря 2002 в 00:00, просмотров: 229

— Гляди, Люда, вон твой отец, — бабушка кивнула в сторону вошедшего в зал мужчины. Внучка вытянула шею:

— Где?!

— Да вон же, в зеленой куртке... Тема, ты-то хоть узнал?

— Нет! — резко ответил внук и принялся внимательно рассматривать пейзаж за окном. Его сестра Люда, наоборот, во все глаза смотрела на мужчину с обрюзгшим лицом. Но... не чувствовала ничего. Внутри было пусто. Ни злости, ни нежности. А ведь была надежда — вдруг теперь, когда он наконец увидит ее, все будет иначе... Зря она так волновалась. Разве может вызывать какие-то чувства совершенно чужой, незнакомый человек? Хоть отцом его назови, хоть как.

Мужчина скользнул равнодушным взглядом по скамье, на которой сидели высокий парень и худенькая девочка-подросток, и отвернулся.

Последний раз отец видел Тему, когда тому было четыре года. Людочку он впервые встретил только здесь, в зале суда.


Это не эпизод из душещипательного сериала о потерявшихся детях и обезумевших от горя родителях, полжизни пытающихся их найти. Все гораздо проще, жестче, грубее. Это — история об отце, бросившем своих детей. И о том, как повзрослевшие сын и дочь не захотели, чтобы этот человек числился их отцом даже на бумаге. Артем и Людмила Красновы (имена и фамилии детей изменены. — Прим. авт.) обратились в суд с заявлением о лишении его родительских прав.

* * *

В начале восьмидесятых Михаил Тараненко приехал в Москву из украинской глубинки, работал в милиции, жил в общаге. Марина Краснова в то время была студенткой финансово-экономического института, настолько застенчивой и тихой, что ее мать, Валентина Николаевна, сокрушалась:

— Всем хороша моя Маринка, только слишком уж скромная. Как бы в девках не засиделась...

Они были очень разными — провинциальный самоуверенный Михаил и робкая, интеллигентная Марина. Говорят, противоположности притягиваются. Может быть, именно этот закон сработал, а может, Тараненко гораздо больше притягивала московская прописка и трехкомнатная квартира будущей супруги — не знаю. Так или иначе, но в 81-м году после недолгого знакомства Марина и Михаил поженились. Валентина Николаевна как на крыльях летала: в их доме появился мужчина, дочка счастлива, все путем, все хорошо, теперь только жить да радоваться. Она сама предложила прописать зятя в их с Мариной квартиру. А как же иначе, они теперь — одна семья...

...Путь от свадьбы до развода всегда грустен и короток, даже если успевают пройти годы. Это время болезни, которая поначалу протекает почти незаметно, потом обостряется все чаще и в конце концов выносит свой приговор: семья обречена. Кто виноват в том, что Марина и Михаил не смогли жить вместе? Может быть, никто и не виноват — просто “в одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань”... И кто какую роль играл, сейчас уже не важно. Важно то, что случилось потом.

К тому моменту, когда стало ясно, что семья доживает свои последние дни, их сыну Теме едва исполнилось три года, а Марина была снова беременна.

— Как же ему не хотелось, чтобы родился второй ребенок! — вспоминает Валентина Николаевна, с трудом сдерживая слезы. — Ведь на двоих детей алименты больше... Он начал бить Марину, взрывался по любому поводу — это было что-то страшное. Но делать аборт по срокам было уже поздно...

— Да никого я не бил, она нервная была, сама на меня набрасывалась, я только отбивался, а женское тело нежное, вот синяки и оставались! — усмехается Тараненко, когда я спрашиваю его о тех последних днях семейной жизни.

Марина и Валентина Николаевна писали заявления по месту службы Михаила, просили повлиять на разбушевавшегося родственника. Увещевания начальства не помогали, и в конце концов сержант Тараненко был уволен из органов внутренних дел.

— Сломали мне карьеру! — возмущается он. — И что, после этого я должен был о них заботиться? Использовали меня в своих целях, а потом я стал им не нужен!

— Простите, использовали — как?

— Как производителя детей...

— Вы считаете, им больше от вас ничего не нужно было?

— А что? Теща одна растила сына и дочь, видно, решила, что и внуков запросто вырастит. Женщина она крепкая...



* * *

Людочка родилась в ноябре 86-го. Михаил к тому времени уже жил у новой супруги, а в 87-м году официально оформил развод. Первым делом он занялся разменом жилья — бывшая жена, боявшаяся его как чумы, даже не пыталась воспрепятствовать этому, и вскоре вместе с матерью и двумя детьми перебралась из своей просторной трехкомнатной квартиры в крохотную проходную “двушку”. Дети с бабушкой живут в ней до сих пор. Людочка, которой сейчас шестнадцать лет, спит в темной кладовке — иначе разместиться не получается...

— Вы считаете, что имели право на эту квартиру? — спрашиваю я Тараненко. — Ее ведь получила Валентина Николаевна задолго до вашего появления в их жизни...

Его глаза сразу становятся колючими и злыми.

— Имел полное право! По закону — будучи прописанным на указанной жилплощади шесть лет. Я и прожил шесть лет, как положено, так что все по закону!

— А по совести?

Он смотрит на меня так, будто я вдруг заговорила на китайском языке...

...Валентина Николаевна вкалывала в две смены, чтобы прокормить семью. Отец с алиментами не торопился. Только после возбуждения уголовного дела за неуплату в течение некоторого времени по исполнительным листам удавалось взыскивать с него какие-то деньги, но потом Михаил сменил работу и исчез из поля зрения бывших родственников вместе с алиментами.

Когда Людочка чуть подросла, Марина вышла на работу, но ненадолго. Потому что в их семью пришла новая беда.

Есть такое мнение, что раковая опухоль — страшный монстр, пожирающий человека изнутри, — образуется из пережитого горя, накопленных обид, невыплаканных слез. Может быть, и Марина Краснова заболела из-за этого? Так или иначе, тяжелая болезнь — рак желудка — вступила в свои права. Марина чувствовала себя все хуже и хуже. Получив инвалидность первой группы, она была вынуждена уйти с работы. Денег на лечение не хватало. Валентина Николаевна разрывалась между работой, внуками и больной дочерью, которой становилось все труднее подниматься с постели.

Впрочем, обо всем об этом Тараненко не знал. Ему не приходило в голову интересоваться судьбой своих детей. “Зачем? Буду нужен — сами найдут!”



* * *

Когда Тема и Людочка приходили из школы, Марина находила в себе силы встать с кровати. Она помогала сыну решать задачи по математике, занималась с дочерью английским, учила ее играть на стареньком пианино — этот инструмент был единственной роскошью в доме, напоминающей о том, что жизнь может быть прекрасной, удивительной, многоцветной. Людочка старательно нажимала на клавиши, и нежные звуки казались ей очень похожими на мамин голос — тихий и ласковый. И по сей день музыка напоминает ей о маме...

— Мамочка, ты самая лучшая на свете! — дочка прижималась к матери, обнимала ее. — Мы всегда будем вместе!

— Конечно, девочка моя, — и ты, и я, и Тема, и бабушка.

Об отце у них в семье говорить было не принято. Как в доме повешенного — о веревке.

А вечером, после урока музыки, вместе с Темкой Людочка отправлялась на Рижский рынок за продуктами. Нет, они их не покупали — на это не было денег. Когда торговля на рынке заканчивалась, дети выбирали из контейнеров подгнившие овощи и фрукты.

— Брось, Людка, этот апельсин, — ругал сестру Тема, — он вредный, видишь, совсем прокисший!

— Хочется как... другие-то еще хуже, вообще размазываются...

— Обойдешься без апельсина! На-ка вот, лучше положи в свою сумку капусту. Тут кочан немного сбоку обрезать, и нормально. Бабушка щи сварит...

Людочка с сожалением бросила апельсин обратно в бак.

— Я не себе хотела — маме...

Одежду себе они тоже часто искали в мусорных контейнерах. А еще ходили на ВДНХ собирать пустые бутылки. Однажды ребят жестоко избили местные бомжи — за вторжение на их территорию.

Там же, на ВДНХ, двенадцатилетнего Темку как-то летом, во время каникул, приметили кавказцы, жарившие шашлыки.

— Эй, малчик! Хочэшь работать?

— Да! А что надо делать?

— Будэшь столы вытирать, людей к нам зазывать, а за это всэ пустые бутылки — твои!

Тема отработал весь день, с утра до вечера, и примчался домой счастливый:

— Видите, сколько бутылок принес! А еще мне разрешили съесть один шашлык и выпить бутылочку сладкой водички! Завтра разбудите меня в семь!

— Не буди его, — попросила Марина Валентину Николаевну, — скажем, что сами проспали. Не дело мальчишке в забегаловке околачиваться...

Ничего этого Тараненко опять-таки не знал. А откуда было знать? Ему же никто не сообщал!

— Я думал, Марина вышла замуж, живет богато и счастливо! — пожал он плечами.



* * *

Марина Краснова умерла в марте 97-го года, когда Людочке было девять лет, а Темке еще не исполнилось тринадцати. После похорон внук попросил бабушку:

— Ты смени мне фамилию. Пусть я буду Красновым — как мама...

— И мне тоже, ладно? Я тоже не хочу быть Тараненкой! — выглянула из-за его плеча Люда. Валентина Николаевна вытерла распухшие от слез глаза и пообещала: сделаем. С тех пор брат и сестра носят фамилию Красновы.

Поскольку местонахождение отца осиротевших детей установить не удалось, в управе “Ростокино” на Валентину Николаевну оформили опеку над детьми. Ей назначили государственное пособие, положенное опекунам, — оно стало для семьи настоящим спасением. Жить стало полегче.

— Наш муниципалитет вообще часто помогал нам — один раз курточку Люде купили, в другой дали денег на лыжные ботинки для Темы, много дали, нам еще и на варежки хватило! — хвалит местную власть Валентина Николаевна. — Спасибо им огромное!

Тогда же Темку приняли в Суворовское училище. Поначалу он очень скучал по дому — бабушка ездила навещать его каждый день. Ну а потом привык, даже понравилось. А через три года поступил в юридический институт. Людочка пошла учиться в издательский колледж. Бабушка на своих ребят нарадоваться не могла: умные, хорошие, правильные — и это после такого жестокого детства!

Однажды по телевизору они услышали историю о том, как мать одного из моряков с подводной лодки “Курск” получила компенсацию за погибшего сына, а ее бывший муж, отец подводника, эти деньги у нее отсудил.

У Темы на скулах вдруг задвигались желваки.

— А что, ведь этот... Тараненко тоже на нас все права имеет!

— Да ладно, Тем, ну его, не к ночи будь помянут! Чего это ты вспомнил вдруг! — принялась успокаивать его бабушка.

— Да вот вспомнил... А теперь хочу забыть — но так, чтоб навсегда! Людка, тебе этот тип нужен?

— Обалдел, что ли? — обиделась сестра. — Я его сто лет не знала и дальше знать не хочу. Я ему маму никогда не прощу...

— Вот и пусть не смеет нашим отцом себя называть! Никогда!

В конце 2000 года по настоянию своих внуков Валентина Николаевна Краснова подала в Замоскворецкий межмуниципальный суд иск о лишении родительских прав Михаила Тараненко — несовершеннолетние дети обращаться в суд сами не могли.



* * *

И тут их ждал новый удар. Нормальному человеку в это трудно поверить, но суд в иске отказал. Семья подала кассационную жалобу в Мосгорсуд — тот отменил решение районных судей и направил дело на новое рассмотрение. На все разбирательства ушло более двух лет, за это время Артем успел достичь совершеннолетия, и теперь Тараненко до конца своих дней останется ему отцом и благодетелем. Теперь речь может идти только о Людочке. Новое решение Замоскворецкого суда, принятое в августе нынешнего года, не оправдало надежд девочки. Оно снова гласило: в иске отказать!

В этом решении сказано:

“...лишение родительских прав признается крайней мерой, применяемой в случае неисполнения родителями своих родительских обязанностей, однако в ходе судебного разбирательства не установлено оснований для применения указанной меры”.

Не буду приводить здесь все процессуальные нарушения — их было допущено предостаточно. Я хочу задать судье только один вопрос: если человек ни разу в жизни не видел своего ребенка, можно ли считать, что он выполнял свои родительские обязанности?

Впрочем, на рассмотрении кассационной жалобы судья сама спросила Тараненко:

— Вы не платили алиментов, не занимались воспитанием детей — так почему не хотите признать этот иск?

— Я дал детям самое ценное — жизнь, в них мои гены, почему же я должен отказываться от них? — самодовольно ответил тот. Судья приняла сторону ответчика.

Когда огласили решение суда, Люда горько разрыдалась — прямо в зале заседаний.

— Почему вы настаиваете на своем? — спросила я Тараненко.

— Я не могу причинить детям такую боль, сделать их круглыми сиротами. Они потеряли мать, так пусть у них будет хоть отец...

Теперь уже мне показалось, что он говорит по-китайски.

— Им причиняет боль наличие такого отца, как вы! Вы видели, как плакала ваша дочь?

— Мало ли кто плачет... Ее мать тоже часто плакала. Женщинам это свойственно, нечего обращать внимание...



* * *

Даже в течение того времени, что идут судебные разбирательства, Тараненко не сделал ни единой попытки поговорить со своими детьми, хоть как-то объясниться. Правда, теперь он стал платить алименты — ежемесячно почтовым переводом отправляет... двести рублей.

— Ско-о-лько?! — переспросила я его.

— Да, это, конечно, не очень много. Но у меня семья, двое своих детей, мне надо их кормить, так что больше я дать не могу. Понимаю, что они хотели бы поиметь с меня чего-нибудь посущественнее...

Да ничего они от вас не хотят, в том-то и дело. Не хотят ни видеть, ни слышать, ни знать, ни даже просто числиться вашими детьми. И знаете, Михаил Григорьевич, на их месте я бы тоже этого не захотела.

— Когда в суде его спросили что-то насчет детей, он уточнил: “Какие дети? Мои или эти?” — рассказывает Люда. — Если мы для него — “эти”, то почему он не отстанет от нас?

Понятно почему. Это о малышах должны заботиться родители. А взрослые дети сами обязаны окружить старшее поколение вниманием. В том числе и в материальном выражении. Взрослые дети — неплохая прибавка к пенсии. Конечно, состарившись, потребовать любви у Люды и Темы Тараненко не сможет, зато алиментов — запросто. В том числе и через наш замечательный суд. Тем более что у Тараненко уже есть хороший прецедент общения с ним.






Партнеры