КАК ИЗ ЗЭКОВ МЕНЯ МАТЬ ЗАБИРАЛА

5 января 2003 в 00:00, просмотров: 315

Каждый свой день Валентина Александровна Новикова начинала с того, что просила Матерь Божию унять навалившуюся на нее боль.

А боль никак не утихала. Восемь лет прошло с тех пор, как умер единственный сын тети Вали, но она никак не могла смириться с мыслью, что ее Виталика больше нет. Видно, время лечит не всякое горе.

В маленьком городке Моспино Донецкой области, где Валентина провела всю свою жизнь, сначала работая на обогатительной фабрике, а потом выйдя на пенсию, все ей сочувствовали, но при этом недоумевали:

— Сколько ж можно так убиваться? Пора бы свыкнуться...

Впрочем, тетя Валя всегда слыла человеком немного не от мира сего. Любой мог прийти к ней, попросить о помощи, и никому она не отказывала — делала все, что было в ее силах. Многие помнили, как желчная, сварливая свекровь Валентины не давала жизни молодой невестке. А накануне родов в запале пожелала молодой матери:

— Чтоб тебе не разродиться!

После этого напутствия Валентина пять дней промучилась в схватках, сама едва живой осталась, а ее новорожденная девочка так и не закричала, умерла от удушья. Много лет спустя соседки диву давались, глядя на то, как бегает Валентина к своей состарившейся свекрови — воды наносить, полы помыть, постирать.

— Чего зло-то держать, — отвечала на их расспросы Валя, — она ж старенькая, жалко...

В своем Виталике, родившемся через год после тех неудачных родов, тетя Валя души не чаяла. От чего умер он в 93-м году, здоровый тридцатидвухлетний мужчина, врачи так и не установили. Сгорел в три дня. А мать все никак не могла принять эту смерть. Столько нерастраченной любви оставалось в ее душе, и любовь эта жгла, не давала покоя. Даже внуков не успел оставить ей сын. На кого было уповать ей, одинокой, шестидесятилетней? Только на Бога. Она и молилась ему день за днем, надеялась... А впрочем, ни на что уже не надеялась.

* * *

Из детства в памяти у Руслана Яламы осталась одна светлая картинка, да и та всего лишь новогодняя открытка: посреди угрюмого ночного зимнего леса одиноко стоит занесенная снегом избушка. Черное небо, огромные темные ели, даже снег темно-синий, и только окно в домике, разделенное на четыре ровных квадратика, светилось ярким, теплым светом. Маленькому Руслану казалось, что в этой избушке живет кто-то очень добрый и родной, и он страстно мечтал попасть внутрь. Но его уделом оставался безлюдный лес и холодный темно-синий снег...

У него имелись и мать, и отчим, и две сестры, но Руслан, “грех” ранней молодости своей матери, в этой семье был лишний. С детства его, словно неудачный, не вписывающийся ни в один интерьер подарок, перекидывали с рук на руки, “передаривали” друг другу дальние родственники. И в детдоме довелось пожить, и в интернате. Последним пристанищем на воле для него стала старенькая бабушка — она была добрее других, не называла обузой, не попрекала куском, но вскоре тихо и незаметно для окружающих померла, и четырнадцатилетний Руслан остался совсем один.

На зону для малолеток он попал после того, как украл из ларька на хлебозаводе несколько буханок. Здесь за место под солнцем надо было бороться по еще более жестоким законам: или ты, или тебя. Рыжий и широкий, как шкаф, парень, мотавший срок за изнасилование и тяжкие телесные, слыл у них на зоне главным беспредельщиком. Он был самым взрослым, самым сильным и над всеми издевался, двух пацанов искалечил. Руслан ненавидел его и боялся, стараясь не попадаться на глаза. Но рыжий приметил невысокого, щуплого шестнадцатилетнего паренька и избрал его своей очередной жертвой.

...Во время той драки Руслан был уверен, что настал его конец. Рыжий пырнул его заточкой восемь раз. Ялама отчаянно отбивался, ничего не видя, не слыша, вкладывая в каждый удар всю свою обиду на несправедливость жизни... Удар в солнечное сплетение оказался для рыжего смертельным. А Руслана выходили в местной больничке, выходили и намотали срок уже за убийство — пятнадцать лет, на полную катушку.

— Когда я узнал о новом сроке, у меня был шок, — говорит Руслан, — пятнадцать лет в том возрасте казались целой вечностью! С другой стороны, на воле меня все равно никто не ждал, жизнь казалась одинаково безнадежной, что по эту, что по ту сторону колючки...

Потом он понемногу смирился с участью заключенного. На зоне прославился своими золотыми руками — все по дереву умел, и шкатулки резные делал, и мебель разную, и всякие ручки-расчески. Мастерскую организовал — все начальство с этой мастерской кормилось. Но больше всего нравилось ему писать иконы. Он мог один лишь раз образ увидеть и потом по памяти в точности воспроизвести его. Откуда у него такой дар взялся, он и сам не знает.

Обиднее всего было то, что никто ему не писал писем, не приезжал на свидания. Одиночество угнетало сильнее неволи. Он даже послал объявление в газету — просил отозваться какую-нибудь добрую, хорошую девушку, но никто ему так и не ответил. На кого оставалось уповать? Только на Бога — и он молился, обращаясь к иконе, написанной собственной рукой.

Мы сидим с тетей Валей на маленькой кухоньке в блочной пятиэтажке, она угощает вкуснейшим украинским салом:

— Кушай, Ирочка, да еще бери, а то ж худенькая какая...

И я как-то незаметно для себя перехожу с официального “Валентина Александровна” на уютное “тетя Валя”, и на душе становится так тепло и покойно, как давно уже не было... Тетя Валя говорит, подперев рукой круглую щеку:

— В тот день — случилось это летом 2000 года — мне было особенно тяжко, с самого утра все об Виталике плакала. Тут мне и явилась Божья Мать — как живая передо мной стоит и говорит: не плачь, твою молитву Бог услышал. Есть юноша, он и будет тебе новым сыном. Родители его бросили, а ты помоги ему. Не бойся, что он на зоне, он там находится безвинно.

И имя парня назвала, и адрес, где искать его, указала — Кировская зона.

— Что это за “зона” такая? — едва придя в себя, кинулась Валентина к соседке. — Не слыхала я никогда такого слова!

Та объяснила ей, что это вроде тюрьмы, и еще напомнила, что в соседнем подъезде живет женщина, у которой муж как раз на Кировской срок отбывает.

— Давай, Валентина, моему Леньке напишем, спросим, есть ли у них такой! — предложила жена зэка.

Ответ пришел скоро. Действительно, в КИК-33 отбывает срок заключенный по фамилии Ялама.

Узнав об этом, тетя Валя совсем голову потеряла.

— Я стала скорее передачу собирать, на базар побежала, всего разного накупляла, и порошку стирального положила туда, и мыло, носков несколько пар, футболочку, брюки спортивные... Ну, и харчей, конечно, побольше, это ж самое важное — покушать чтоб. К куму пришла: у тебя, Миш, говорю, машина, отвези меня, бога ради, до Кировского. Мне самой-то всех гостинцев не дотащить. Все ему про видение свое и рассказала.

Кум отнесся к ее словам скептически:

— Совсем ты, Валентина, ополоумела! Какой еще сын на зоне! Успокойся, мало ли что присниться может!

— Миша, — строго ответила тетя Валя куму, — коли ты мне добра желаешь, так выполни мою просьбу — отвези!

Тому ничего не оставалось, как подчиниться.

От Моспина до Кировского оказалось чуть больше ста километров. В спецчасти исправительной колонии строгого режима немолодая женщина в офицерских погонах страшно удивилась:

— К Яламе гости? Откуда? Он же один как перст...

* * *

— Руслан, быстро дуй в комнату свиданий! Женщина к тебе приехала!

— Какая еще женщина? — оторопел он.

— Не знаю, говорит, чужая. Беги, там узнаешь!

К этому моменту он почти уже отсидел весь свой пятнадцатилетний срок, оставалось чуть больше полутора лет. Все чаще думал о том, куда денется на свободе? Думал — и не находил ответа...

— Неужели девушка? Я объявление давал... Давно, правда, но, может, она раньше просто не решалась...

Как на крыльях мчался он к комнате свиданий. В воображении рисовалась стройная, белокурая, голубоглазая...

...В комнате сидела полная пожилая женщина и из-за стекла напряженно вглядывалась в Руслана.

— Вот так девушка... — растерянно сел зэк.

— Да уж, сынок, невеста из меня никудышная, — засмеялась она.

— Откуда вы меня знаете?

— А про тебя узнала... ну, так скажу, случайно это вышло. Ты мне за себя лучше расскажи.

После невеселого Русланова рассказа вздохнула:

— Это сколько же ж горя тебе выпало, сынок... Я там передачку для тебя привезла — из одежды кой-чего и покушать. Ты ж сам поешь и других угости, сына моего помяните. Был у меня сын, ему бы сейчас уже сорок сровнялось, только вот умер он восемь лет назад... А к тебе я буду каждый месяц теперь приезжать.

Когда Руслан увидел передачу, только рот раскрыл — не было еще такого, чтобы кому-то привозили столько гостинцев. Ему даже пришлось позвать своего друга Виталика, чтоб донести все в свою мастерскую.

Весь следующий месяц Руслан места не находил, уговаривал себя: зря переживаешь, не приедет она больше, ты своим-то даром не нужен, а уж ей на что — чужому человеку? А сердце ныло, надеялось...

— Забудь, — уговаривал его и Виталик, — захотелось ей доброе дело сделать, вот она и приехала, и спасибо ей за это. А снова не приедет, точно тебе говорю, не трави душу зря.

Но она появилась, как обещала, — ровно через месяц и опять с подарками, угощеньями. Когда он увидел ее в комнате для свиданий, то поначалу не мог даже слова сказать — в груди что-то перевернулось и встало комком у самого горла. Когда комок удалось сглотнуть, он неожиданно для самого себя попросил:

— Тетя Валя, можно я вас мамой звать буду?

Женщина кивнула, не говоря ни слова. Из глаз ее покатились слезы. Тут не выдержал и Руслан, закрыл лицо ладонью. Так сидели они по обе стороны стеклянной стенки с телефонными трубками в руках и молча плакали — седая пожилая женщина и тридцатилетний уголовник.

* * *

Полтора года, остававшиеся до освобождения Руслана, Валентина Александровна каждый месяц приезжала на свидания. Вся зона с замиранием ждала — что будет дальше? Неужели и впрямь у Руслана Яламы появилась мать?

Сам он долгое время боялся просыпаться по утрам.

— Лежу и глаза не открываю. Вдруг окажется, что это был сон? — вспоминает Руслан. — Я тогда сначала рукой нащупывал на тумбочке фотографию мамину — она мне ее подарила — и тогда только успокаивался: все нормально, раз фотография есть, значит, все взаправду, можно просыпаться.

Он писал иконы и отдавал ей, а она отвозила их в новый храм Петра и Павла, недавно построенный в Моспине. А еще все эти полтора года они писали друг другу — по 3—4 письма в день. Эти письма теперь хранятся у них в трех сумках и четырех больших пакетах.

“Здравствуй, моя дорогая, родненькая и единственная, самая прекрасная, горячо любимая моя мамулечка! С огромным приветом и наилучшими пожеланиями к твоему, мамочка, здоровью и к тебе, моя родненькая, твой на всю свою жизнь сын Руслан. Сразу же спешу сообщить, что я не болею, не голоден, потихоньку работаю и считаю деньки, которые остались до долгожданной свободы. Я жду ее так из-за того, что ты, мамулечка, ждешь меня, я хочу, чтобы ты поняла, как я тебя люблю и как ты, мамочка, мне нужна... Солнышко ты мое, мамочка, когда освобожусь, я докажу это на деле, а не словами... А еще внуки у тебя обязательно будут, вот освобожусь и буду знакомиться и делать выбор в супруге, опираясь, конечно, на твой опыт, ты же знаешь, мамочка, что в амурных делах я не то что новичок, а просто зеленый юнец...”

Он передавал приветы “отцу, Михайловичу, Артему, д. Лёне, Игорю, всем нашим родным и знакомым”. Он еще ни разу не видел никого из них, но уже любил всех — мать подробно рассказывала ему о своих близких. А раз он ей теперь сын — значит, и ему они не чужие.

К тому моменту, когда Руслан должен был освобождаться, Валентина Александровна была еще замужем.

— И мне, и Руслану хотелось бы, конечно, чтоб у него был отец. Но муж мой давно непутевым стал — пил, с девчатами гулящими путался. Пока одна с ним жила — терпела, а как сыночка забирать домой время пришло, говорю: выбирай. Или ты будешь нормальный отец, или уходи. У мальчика тридцать лет отца не было, и пусть лучше и дальше не будет, чем он увидит такие похабности.

Муж тогда же и ушел. Правда, до сих пор к бывшей жене захаживает, когда денег совсем не остается. Она его накормит и еще с собой “тормосок” соберет. А как иначе? Жалко же, живой человек все-таки...

* * *

День освобождения Руслана пришелся на конец ноября 2001 года. Мать вместе с кумом встречала его за воротами зоны — с огромным букетом цветов. Сын растерянно посмотрел на нее:

— Так что, неужели все это правда? Мы сейчас едем ДОМОЙ?

— Да куда же ж нам еще ехать-то, сынок? — обняла его тетя Валя.

...Моспино — город небольшой, все друг друга знают, и встречать теть-Валиного приемного сына собрались все окрестные пятиэтажки. Дома их уже накрытый стол ждал — это соседка одна, хорошая такая дивчина, позаботилась. Когда все уселись за стол, Руслан ткнулся лбом в мамино плечо:

— Вот я и попал, наконец, в ту самую избушку...

Не все люди одобряли поступок Валентины.

— Он же как-никак за убийство сидел, — пытались вразумить ее некоторые, — уголовник, неизвестно, чего от него ждать!

— Вам уголовник, а мне так сын! — отвечала на это Валентина.

Практически сразу после приезда Руслана она подала документы на усыновление и помчалась в паспортный стол — прописывать бывшего заключенного в свою двухкомнатную квартирку.

— Да ты, мать, в своем ли уме? Он же урка, смотри, останешься на старости лет без угла! — качали головой иные соседки.

— Да как же я могу собственному-то сыну не доверять? — удивлялась в ответ тетя Валя...

А через неделю жители Моспина встречали еще одного гостя...

— Как Руслан уезжал, то Виталик Шаповалов, тот самый, с которым они в мастерской вместе работали, бросился ко мне со слезами: мама, и меня забери! — рассказывает тетя Валя. — У меня сердце так и перевернулось. Виталику освобождаться на неделю позже, а идти тоже некуда — такой же сирота при живых родителях, как и Руслан. Мое решение сразу и созрело — заберу, говорю, сынок, обещаю тебе...

С тех пор они и живут все втроем у тети Вали — вот уже второй год. Сыновья работают на реставрации церквей, пишут иконы, причем передают их в храм безвозмездно, в благодарность Господу за самый драгоценный подарок — семью. Сейчас поехали в город Измаил Одесской области, подрядились на строительство храма. Каждый день звонят оттуда: очень скучаем! Хорошо живут, дружно, Валентина Александровна на мальчиков своих не нарадуется. Вот только Руслан немного ее к Виталику ревнует:

— Ты, мама, не забывай, что главный сын у тебя — я!

— Я сперва не понимала его, а потом мне объяснили, что таков закон зоны — мое не трожь! — улыбается тетя Валя. — Руслан шестнадцать лет по этим законам жил. Ну ничего, пусть теперь к другим правилам привыкает...

А 8 марта в этом году к тети-Валиной пятиэтажке подкатили сразу несколько автомобилей. Из машин вышли десятка два “конкретных пацанов” с цветами и подарками.

— Оказалось, все они — бывшие заключенные, да с разных зон, с Макеевки, Луганска, Кировского. Прослышали о нас, вот и приехали своими глазами посмотреть. Стол мне сами накрыли, да еще полон холодильник продуктами набили. Весь вечер мы с ними проговорили, вина они не пили, только чай. А под конец подарили мне медаль, на которой отчеканено: “Маме всей тюрьмы”.

Вот так. А вы говорите — чудес не бывает...




Партнеры