СОУЧАСТНИКИ И ДВОЙНИКИ

6 февраля 2003 в 00:00, просмотров: 132

Читаю и перечитываю трагичную книжку стихов Сергея Золотусского “Соучастники и двойники”, подаренную мне матерью поэта. Силюсь понять: что же принудило талантливого человека оборвать свою жизнь, остановить дыхание на полуслове?

Посмертная книга Сергея Золотусского стала вибрирующим слепком его души, одинокой, израненной сомнениями и вопросами, на которые он искал и не находил ответа. В стихах поэта почти нет бытового чернозема: “Город, мой город — соучастников и двойников./ С кем ни беседуешь — кажется все, будто третий/ тайно присутствует, путая стрелки часов,/ и усмехается — он и судья и свидетель”.

Груз одиночества, “сиротский привкус крови на губах” Сергей почувствовал рано — когда отец, известный литературный критик, оставил жену с двумя сыновьями: “И мать одна нам вытирала слезы,/ одним ручьем бегущие из глаз.../ А Богу дела не было до нас”.

В молодости, как все, он испытывал “будничность счастья”, приучался к мысли, что непорочность мирно соседствует с веселым блудом: “И радостью синий насквозь продырявлен диван”. Занимался профессионально боксом — тело готовилось к отпору и сопротивлению на ринге жизни. Но в “век манекенов” поэт всего менее защищен, потому что он в мыслях пребывает вблизи мистического, повелевающего эдема. В застольном нестройном хоре ему одному открывается возможность перетекания материи — “стал я парусом, небом и вольной рекой”. Ему открывается, что “влюбленные — прежние души” могут общаться: “Не нужны им тела”. Вот такое было у Сергея преклонение перед духовным, инстинктивным, а для него сущим. И единственно избранным!

Не знаю, при каких обстоятельствах написано им стихотворение “Дурдом”. Именно в нем появилась знаковая строка: “Сводит жизнь меня с ума”. Не расспрашиваю его маму, Татьяну Николаевну Поликарпову, работал ли Сергей проводником. Эта тема позволила поэту с горечью осознать грех всеобщего равнодушия: “И редко кто заглянет с интересом/ В бессонницей залитые глаза”.

Какая тяжесть валила с ног поэта? Циклы “Зазеркалье” и “Томленье духа” озвучены шагами смертного предчувствия. Простенький случай возводится не в метафору — он становится приговором самому себе: “...В снег упал вниз лицом, выплавляя посмертную маску”. В звуках театрального оркестра, в жестах музыкантов и в голосе рыжего Фигаро, а вместе — в больном воображении ему рисуется неясный дымок и то, как “скрежещут клыки и стекает слюна василиска”. В поверьях этот змей, дракон высиживается из петушьего яйца. Поэт слышал приближение этого василиска как сигнал к опасному вопросу: “Кто все же рискнет — перейдет/ На ту сторону радости над оркестровою ямой?”

Стихи, завершающие книгу, самые совершенные по профессиональной выделке и по ясности трагического мироощущения. Полны неожиданности окликания поэта: “Походи, побудь со мною рядом,/ Хоть о чем поговори со мной...” Стихи обращены не к женщине — может быть, не к кому ему было взывать. Он заклинает собственную субстанцию: “Где же ты, душа? Искать ли надо?”

Стихи Сергея Золотусского убеждают: поэзия не в оценках всего сущего. Она в вопросах. Кто рискнет ответить на них? Приближался к поэту, ослепленному “солнцем истины”, его собственный Конь Блед — “белая лошадь — у белой стены”.

Сергей не тешил себя иллюзиями о бессмертии — куда проще произнести жалобу Буратино: “Лучше б, с места не сходя, остаться древом”. Тяжелее знать: “Осенью ржавою тело мое обезглавлено —/ Сброшено в небытие”.

Поэт Золотусский, выбирая свой жестокий жребий, завещал живым “болеочищенье” и “гореутоленье”: “Опирайся же на встречный ветер,/ Словно ты один на белом свете!/ Словно ты один за всех в ответе”.

7 февраля, в пятницу, в 18.30, в Малом зале ЦДЛ состоится вечер памяти поэта Сергея Золотусского.




Партнеры