ПАДЕНИЕ ЗАРЯДЬЯ

10 февраля 2003 в 00:00, просмотров: 701

В прошлом путеводители непременно описывали Зарядье. Им было о чем рассказать. Люди там жили с того времени, как на Боровицком холме заиграла жизнь. В “Прогулках по Москве”, вышедших в 1917 году, сказано: “Здесь ряд больших, малых и мелких торговых и промышленных предприятий и лавок, принадлежащих представителям всех национальностей: тут и персы, и армяне, и евреи, и русские. Прогулка по этому совершенно своеобразному кварталу Москвы, имеющему громадное значение в торговой жизни нашей столицы, очень интересна и поучительна”. Сейчас “прогулка” возможна только в воображении.

Исчезнувшее урочище отличалось от других тем, что оно целиком находилось на склоне холма за торговыми рядами Китай-города. Отсюда произошло его название — Зарядье. От минувшего осталась единственная церковь с названием Зачатия Анны, что в углу. Белокаменный маленький храм пощадили. Он помянут впервые в летописи по случаю опустошительного пожара, пронесшегося над всей Москвой в 1493 году: “Из города торг загорелся и оттоле посад выгорел возле Москвы-реки до Зачатия на востром конце. А летописец и старые люди сказывают: как Москва стала, таков пожар на Москве не бывал”. Под Зачатием подразумевается церковь в честь праздника Зачатия Анною (от еврейского имени Ханна, что значит — миловидная) Девы Марии, матери Христа, после 20-летнего бесплодия в браке.

Два придела Анны хранят память о событиях русской истории. После стояния на Угре монголы отступили 11 ноября, в день святого Мины, о котором известно, что казнили его за веру в царствование императора Максимилиана в 298 году. В честь той победы и святого покровителя появился придел Мины. Другой придел, Екатерины, славившейся ученостью, также замученной при Максимилиане, основан царем Алексеем Михайловичем по случаю рождения дочери, названной ее именем.

Помянутого “угла”, где сходились стены Китай-города, давно нет, как и всего, что находилось за ними. Такому беспощадному уничтожению не подвергалось в советской Москве ни одно древнее образование. На старых планах видно, что с холма спускались к берегу Кривой, Псковский, Малый Знаменский, Зарядский переулки. И протяженная Москворецкая улица. От 39 ее владений остались единственные Средние ряды, начинавшие под номером 1 счет домам, выходившим к проезжей части. Сколько насчитывалось их во дворах — не счесть. Поперек холма шли Масляный, Большой Знаменский, Мытный, Ершов и Мокринский переулки. То есть насчитывалось десять городских проездов, заполненных капитальными строениями!

Как писал Леонид Леонов: “Что-то копошилось в этих изогнутых и узких норах, занесенных на планы под именем переулков Ершовых, Знаменских, Кривых и Мытных, — здесь когда-то стояла царева Мытная изба, где взимали дань со всех прибывавших товаров, отечественных и заморских”. Что касается “нор”, помянутых классиком, скажу о них чуть ниже. А сейчас признаюсь, название своему опусу позаимствовал у писателя, сочинившего по случаю утверждения в 1935 году “сталинского Генерального плана” очерк “Падение Зарядья”.

Лучше Леонида Максимовича выполнить социальный заказ партийного издательства вряд ли кто мог бы. Во-первых, потому что таких ярко пишущих литераторов больше не существовало, а во-вторых, потому что автор родился в Зарядье. Там жил его дед, владевший домом и бакалейной лавкой. Там в Мокринском переулке жил отец, кассир московской конторы английского акционерного общества, он же поэт Максим Леонов. Отсюда он переехал в Замоскворечье, на Пятницкую, 12, когда его сыну, Леониду, исполнилось пять лет.

“Мои первые воспоминания связаны с этим домом, — записал я со слов Леонида Леонова. — У отца в комнате висели портреты писателей Шекспира, Шиллера и других, внушавшие мне своим видом большое уважение. В этом доме я жил, когда Иван Каляев бросил бомбу в великого князя Сергея. (Это случилось 4 февраля 1905 года. — Л.К.) Окно нашего дома выходило на Кремль, кажется, мы жили на пятом этаже. Был синий зимний вечер. В стекло словно ударил ватный шар”.

В “Завете сыну” Максим Леонов обращался к нему с таким призывом:

“…Мой сын, а если суждено

Тебе в столице жить,

И даже, может быть, должно

Певцом народным быть,

То в песнях пламенных твоих

Ты не криви душой...”

Все почти сбылось, как мечтал отец. Сын жил в столице. Молодым, в 24 года, прославился романом “Барсуки”. Стал “певцом народным” и в пламенной песне заклеймил малую родину, где жил и учился до поступления в гимназию в Петровско-Мясницком городском училище в Кривом переулке. Один завет отца исполнил не до конца. Покривил душой, когда сочинял “Падение Зарядья”. В момент взрыва представляет себя именно там и погоду рисует другой: “Однажды — мне запомнилось узкое длинное окно и, хоть был февраль или апрель?.. какие-то путаные грозовые облака за ним, — раздался гулкий удар и взволнованно зазвенели стекла. Что-то произошло. Весь день в Зарядье было тревожно, а нам, как всегда ребятам, весело от предчувствия какой-то перемены. В воздухе запахло новизной”. И почему-то причисляет себя к “оборванным зарядским ребятам”.

Не ходил “оборванцем” внук бакалейщика и сын кассира, в пять лет не мог “предчувствовать” грядущую революцию 1905 года, которой поспособствовал отец, издав брошюры коммунистов Карла Либкнехта, Розы Люксембург и свой сборник стихотворений “Под красным знаменем”, за что отсидел срок на Таганке. Покривил душой “певец народный” и тогда, когда якобы увидел “в туманном нашем небе контуры настоящей и будущей социалистической столицы”, “новые улицы, прорубленные сквозь каменную ветошь”, радуясь по поводу предстоявшего уничтожения малой родины. Стал в ряд с теми, кто воспевал разрушение старой Москвы.

“И лысого купола желтое пламя,

И мертвенный зов сорока сороков

Ломаются, падая в прахе и в хламе,

И окна просветов глядят широко”.

Перекликаясь с певцом вандализма, наш прозаик убеждал молодых, старые бы ему не поверили: “И если вам будут рассказывать про нарядность прежней жизни, про лихие русские тройки, про румяные пшеничные блины со снетками, про душевный благовест сорока звонких московских сороков — вспомните Зарядье! Это изнанка развенчанного мифа”. И вдруг буквально следом за этим приговором, за описанием “нор”, заселенных жалкими людьми, представил “развенчанный миф” таким вожделенным, что, должно быть, закружилась в 1935 году голодная голова пролетариев:

“Здесь, где мы стоим с вами, когда-то шумел знаменитый Грибной рынок, что съезжался сюда со всей России на первой неделе великого поста. Сверкало всяческое изобилие, и русские фламандцы могли бы писать с натуры расписные лари со щепным товаром, с дугами, раскрашенными фуксином, с резными ковшами, корзинами узорчатого плетенья, с кадушками всех покроев, а в кадушках пахучие меды — и гриб, одинаковая утеха нищих и богачей. Гриб — черный, и белый, и красный — в соленьях, в маринадах и сухой”.

Грибной рынок шумел в Зарядье напротив строя домов Москворецкой набережной вблизи церкви Николы Мокрого. Она возникла у речной пристани в честь святого, покровителя торговли и мореплавания. Пристань отличалась сыростью и частыми наводнениями, что и послужило причиной названия храма. Возможно, дело и в иконе, где Никола предстает с младенцем, спасенным из вод Днепра. Другой Никола — Москворецкий, появился на месте, где Москва встретила принесенную из Вятки икону Николы Великорецкого. Оба храма сломали без всякого сожаления и попыток сохранить, потому что над древними фундаментами возвышались стены церквей, колоколен и трапезных начала ХIХ века. В адрес Никол Леонид Леонов высказался так: “И, может быть, отсюда расползалась во все концы Москвы чудацкая затейливая цвель гнилого и безрадостного времени. Ее охраняли десятки всяких московских Никол, а здесь Николы Мокрые, Мокринские, Москворецкие: даже на них сказалась близость воды”.

Сохранилось и другое описание Зарядья — поэта Ивана Белоусова, переводчика “Кобзаря”, автора стихов, положенных на музыку известными композиторами ХIХ века. Мастерская его отца находилась на углу Мокринского и Псковского переулков. Там жил в детстве сын приказчика часового магазина Иван Москвин, будущий гений Художественного театра. Как видим, не одна пьянь обитала в “норах”. Описание Ивана Алексеевича не столь пламенно, как Леонида Максимовича, но уникально, сохранило нам образ Москвы у стен Китай-города, напоминавший Иерусалим у Стены Плача.

“В моей памяти Зарядье в начале 70-х годов прошлого столетия было заселено евреями. Некоторые переулки представляли собой в буквальном смысле еврейские базары. По переулкам были еврейские мясные, колбасные лавочки и пекарни, в которых к еврейской Пасхе выпекалось огромное количество мацы.

Интересную картину представляло Зарядье в один из осенних еврейских праздников, когда по закону они должны были идти на реку и там читать положенные молитвы. С молитвенником в руках, в длиннополых, чуть ли не до самых пят, сюртуках, в бархатных картузах — вот такого же фасона, как носят теперь, из-под которых выбивались длинные закрученные пейсы, евреи толпами шли посредине мостовой — в этот день им запрещалось ходить около домов, потому что у стен копошилась нечистая сила. Набережная Москвы-реки у Проломных ворот в этот день была сплошь унизана черными молящимися фигурами…”

В царствование Александра III не стало массы иудеев в Зарядье. Синагогу в Большом Знаменском сломали большевики. Сохранилась хоральная синагога в близком от него Спасоглинищевском переулке, которая напоминает о московском гетто.

А на месте “падшего Зарядья” распростерлась одна “Россия”. “На всем моем детстве теперь стоит гостиница, как утюг поставленная”, — сказал мне Леонид Леонов. Прозрение наступило много лет спустя после песнопения в честь “социалистической столицы”. Не ради гостиницы задумывал товарищ Сталин колоссальную ломку. Трудящиеся должны были весело шагать мимо гигантского Наркомтяжпрома — Народного комиссариата тяжелой промышленности, “штаба социалистической индустрии”. То было гигантское министерство, руководимое другом и земляком Сталина Серго Орджоникидзе. Архитекторы в эйфории рисовали сказочные башни, рядом с которыми храм Василия Блаженного выглядел игрушкой.

Жизнь взяла свое. Нарком застрелился. Наркомтяжпром расчленили на отраслевые наркоматы. Вместо “штаба” до войны задумали возвести “Второй дом Совнаркома”, то есть правительства. И здесь пора нам познакомиться с Дмитрием Николаевичем Чечулиным, исполинской фигурой советской архитектуры. Станции метро первых линий — “Комсомольская” и “Киевская” — реализованные проекты молодого Чечулина. Сын пролетария, уроженец крохотного райцентра застроил Москву всем известными домами. Бывший дворец генерал-губернатора на Тверской надстроил и оснастил колоннадой. На Триумфальной площади гостиница “Пекин”, Концертный зал имени Чайковского и дом, где кинотеатр “Москва”, — его. Высотка на Котельнической набережной — шедевр все того же автора. Белый дом на Пресне — лебединая песня Чечулина. А до резиденции правительства РСФСР появилась “Россия”.

Все началось с проекта высотного здания в Зарядье. “Могучий столп 32-этажного здания поднимет на высоту 275 метров золоченый государственный герб СССР и обозначит в силуэте столицы центр государственного управления великой страной”. Так описывали грандиозный проект Чечулина, удостоенный Сталинской премии первой степени. Герб столпа на сто метров превышал звезду дома в Котельниках. Из восьми сталинских высоток — львиную долю, два здания, сооружал главный архитектор Москвы Дмитрий Чечулин. Смерть Сталина поставила крест на бурной стройке. Хрущев ее прекратил, металлоконструкции “столпа” разобрал, вместо высотных домов занялся пятиэтажными корпусами. Казалось, звезда Чечулина закатилась. Но она снова поднялась высоко, когда Хрущева сместили и решили построить в Зарядье гостиницу на 6000 мест.

— Почему на 6000 мест? — спросил я Чечулина. И получил ответ:

— Столько мест во Дворце съездов. Всем делегатам должно было хватить в гостинице номеров. Я ее задумал как дворец русского гостеприимства с ресторанами нашей кухни, кафе, универсальным залом. Заказал на заводе на свой страх и риск конструкции окон, которые не позволили снизить высоту потолков, как от меня требовали по строительным нормам и правилам.

Нашелся и для громадной “России” свой пламенный поэт.

Зарядье! Под стрелою крана

Твое начало и конец.

Зарядье — щебень в котлованах,

Зарядье — мраморный дворец.

Дворец... Москва еще красивей!

Недаром славит мир ее.

Встает гостиница “Россия”,

Раскрыв радушие свое.

Когда семидесятилетний Чечулин показывал мне башню гостиницы, на его глазах загорелась бочка на плоской крыше одного из корпусов. Чечулин не поспешил к телефону и невозмутимо смотрел через стекло стены, как пламя поглощало мусор. Он верил в систему тушения пожаров и в другие автоматизированные системы, заложенные в его огромное здание. Стена “России” тянется на четверть километра над рекой.

Система не помогла в феврале 1972 года, когда случилась катастрофа. Горели, как та бочка, этажи одного корпуса и башня “России”, которую Чечулину не дали поднять выше 80 метров, что на метр ниже купола Ивана Великого. Спасаясь от огня, люди выбрасывались из окон, задыхались в дыму. 42 человека погибли. И один, мастер смены радиоузла, покончил жизнь самоубийством, повесился на второй день после трагедии. То ли в знак признания вины, то ли в знак протеста против несправедливости очевидцев, утверждавших, что огонь возник в радиоузле, где замечались “посторонние люди и пустые бутылки”, а также остался без присмотра паяльник, включенный в сеть.

“Я не согласен, что у вас не было ничего ценного. Вот я жил в гостинице “Россия”. Для меня отель очень интересен, — высказался недавно Рем Кулхаас, — звезда зодчества ХХ века. — Может быть, он и уродлив в чем-то. Но это не важно, эстетический аспект тривиален. В архитектуре и помимо него может быть много интересного — идеи, образы, намерения, идеализм… Архитектура ХХ века как раз интересна тем, что игнорировала такие понятия, как гармония и красота”.

Давно умер автор “России”. Можно что угодно говорить в адрес его зданий. Но вряд ли кто-либо поступит с ними так, как поступили с Зарядьем он и его сотоварищи, впавшие при большевиках в экстаз вандализма.




Партнеры