При переходе через пропасть

29 марта 2003 в 00:00, просмотров: 916

Поэтов редко издают, к тому же маленькими тиражами. Если не приноровились к шоу-бизнесу, то читателю тяжело пробиться к их целительному слову. Вот перед вами трое — хороших и разных.

Рекою разлилась — слезою захлебнулась

Поэтесса Алла Рустайкис в молодости получила известность как актриса Куйбышевского театра оперы и балета. Историю своей души Рустайкис доверила стихам. Это ее тексты звучат в песнях “Снегопад, снегопад, не мети мне на косы...”, “Уходят женщины”, “Черемуха, черемуха, луны полоска узкая...”. Горечь расставаний и разочарований единит поэтессу с ее читательницами: “Цвела сирень, цвела, кипела над садами... Была любовь, была — недолюбили сами. Надеждою звалась — обидой обернулась. Рекою разлилась — слезами захлебнулась”.

Артистка и художница по профессии, аристократка по духу, Алла Рустайкис стала мастером лирического высказывания. Ее новая книга “Снегопад”, изданная “Виграфом” в 2002 году, вызывает теплые чувства, особенно у того, кто посвящен в подробности биографии автора.

Имя ее матери, талантливой пианистки Иды Хвасс, значится на стене почета Московской консерватории. Сестра Иды — Алиса, ученица художников Леонида Пастернака и Константина Юона, стала живописцем. Обе выросли в среде московской интеллигенции, а дом Хвассов в 1910-е годы собирал людей искусства. Часто бывал здесь Владимир Маяковский, где он и познакомился с Лилей Брик. Знаменитый художник-модернист А.Осмеркин свою “Даму с лорнеткой” писал с Иды Яковлевны Хвасс.

Молодой артист Художественного театра Александр Рустайкис (Рустейкис) и Ида полюбили друг друга. Премьера “Моцарт и Сальери” в Художественном сделала Рустайкиса знаменитым. О нем восторженно написали А.Бенуа и Н.Эфрос, называли его “чудом Божьим”.

Алла Рустайкис стала женой композитора Кирилла Молчанова. Их дом на Садовой-Каретной имел репутацию артистического ковчега. Сюда заглядывали Битов, Лиснянская, Окуджава, Сапгир, Вознесенский; даже Бродский побывал. Трагичный поэт Леонид Губанов, женатый на дочери Аллы Александровны, поэтессе Алене Басиловой, затравленный преследованием властей и психушкой, — до сих пор тяжелая ноша памяти Рустайкис.

В книге “Снегопад” много семейных фотографий. Стихи Рустайкис, искренние и непритязательные, стали драматичной и нежной музыкой к судьбам интереснейших людей. О чем бы ни писала Рустайкис — это путь ее собственного самопознания. И как горько читать о неизбежном итоге: “Мы уходим из поля зрения, виноватые без вины”.

Алла Рустайкис отваживается на трудный жанр поэмы, среди них наиболее сильная поэма “Нерон. Римская мистерия”.



Позднее прозрение

Профессионалы считают Леонида Завальнюка хорошим поэтом. Однако он никогда не обременял читающую публику публичными акциями, приносящими автору сверхпопулярность. Талант Л.З. разносторонний. Композиторы сочиняют песни на его стихи. Он пишет живописные картины — их охотно берут в экспозиции. Ему бы возгордиться. А он со всей скромностью талантливого человека ни во что не ставит шумный успех. Если бы эта бешеная популярность свалилась на него внезапно, как снег на голову, кто б отказался? Торопить успех — не в его характере.

На мой взгляд, массовой популярности Леонида мешает неблагозвучная его фамилия. Сказать “люблю Завальнюка” — как-то не возвышенно. Стояло бы над его стихами звонкое имя, скажем, Заратустра или Гофман — какой бы крик стоял вокруг него! А между тем поэзия Л.З. достойна самого сердечного участия читателей. Так и просятся в память его прекрасные строки: “Веселые села! Как глухо/Рыдает октябрь в камышах./Как горько, как дико, как глупо,/Что землю теряет душа”.

Кстати, я не случайно про Гофмана вспомнила. Завальнюку страшно подфартило в годы его солдатчины на Дальнем Востоке. В Благовещенске встретил он замечательного человека и профессионала Марка Гофмана. Небольшая квартирка интеллигента, знатока поэзии стала для начинающего поэта в солдатской амуниции поистине благородным лицеем. Там ценили искусство слова и не терпели заемного сочинительства. К 70-летию Леонида Завальнюка Марк Гофман составил книгу поэта “Стихи”, и она вышла в издательстве Амурского госуниверситета с рисунками автора.

В Москве появилась новая книга Леонида Завальнюка “Музыка жеста” в издательском доме “Zебра Е”. Знаю стихи Леонида давно, но, признаться, обе книги меня поразили зрелостью душевного прозрения автора. Раньше Завальнюк брал отточенностью формы, отменным звуком строки и музыкой жеста. Но к поэзии Завальнюка, прозревшего слепца, в ком ожил зов земли и односельчан из его детства, к кому ушедшие приходят с непомерной жалобой, — к такой книжке название “Музыка жеста” не подходит. Оно слишком эстрадно, даже манерно, что самому поэту совершенно не свойственно. Завальнюк сегодняшний трагичен.

Боль его внезапная — сон ли это, галлюцинации или прозренье — это новое поэтическое ощущение становится и для читателя шоковым. Поздняя поэзия Лени Завальнюка именно такой пробы. Стихотворение “А женщина стояла у плетня” — какое-то гиперреалистическое видение смерти. Всего 16 строк — и трагическая встреча обретает объемность и колдующий смысл. Его рефрен — повторяющаяся память сердца. Кто эта женщина? Что он ей должен? “Навек умолкла в моем давнем сне./И только в дни, когда я окна жизни протираю,/Она вдруг воскресает вновь и голосит во мне,/К живому свету руки простирая”.

Л.З. — мастер рассказать о нелепостях житейских, рассказать с улыбкой сочувствия, и безысходность чужой судьбы становится частью твоей собственной. Женское одиночество поэт выразил метафорически и по-бытовому точно.

У Завальнюка почти нет стихов о любви, он не строчит романсы и признания. Такова его натура: “Влюблялся редко. Женился — часто”. Он не говорит единственное слово. Жди не жди его женщина. Это несказанное слово, “свободу отобрав, гудит во мне, как сходни с эшафота. И я молчу. И я, конечно, прав, но горько мне и стыдно мне чего-то”. Книжку “Музыка жеста” Завальнюк посвятил Наташе, очевидно, любой чувствующей и думающей женщине. Одно стихотворение, явно обращенное к жене, поэт построил на широком жесте благодарности: “Тебя забыть — себя отринуть,/Так перепутан ток судеб,/Так слиты крови озаренья,/Что ты мой высший слух и зренье./Тобой я зряч, тобой и слеп”. Из этой длинной гиперболы может вырасти только комплимент. Куда достовернее укор поэта самому себе:

Обещал — вернуться.

А кому — не помню.

Пусть примет каждый позднее прозрение поэта как лекарство от застойного самолюбования.



Дирижер тишины

Поэт Константин Кедров в ПЕН-клубе отпраздновал свое 60-летие.

Сам юбиляр был великолепен — артистично читал стихи, новые и ранние палиндромы, метаметафорические философизмы. Он единственный воспел “Тело мысли”. Стихотворение об этом личном наблюдении поэт закончил парадоксальным откровением: “Может, я уже без мыслей,/может, ты уже без тела,/может, ты и я — две мысли,/но одно родное тело”.

Издательство “Мысль” выпустило полное собрание сочинений Константина Кедрова в одном томе “Или” с рисунками автора. Друга-юбиляра тепло поздравил Андрей Вознесенский и тихим голосом заметил: “Самое страшное в поэзии — пошлость. Кедров совсем лишен пошлости. Стихия языка определяет поэта...” А потом Вознесенский читал свое поэтическое вступление к тому Кедрова, где, как энерготворный Прометей, поджигал в современнике огонь озорства: “Ржет похабнейшая эпоха,/У нее медицинский бзик./Ей с наивностью скомороха/Покажите язык”. Что Кедров постоянно делает с удовольствием и веселостью.

В гости к Косте пришли поэты, студенты, журналисты, издатели и политик-космонавт Юрий Батурин. Молодой композитор Лариса Лапина, она же концертмейстер Большого театра, на кедринский текст написала камерную оперу “Ромео-Джульетта”, а талантливый певец Олег Диденко (бас) исполнил арию главного героя. Есть у Кедрова стихотворение “Дирижер тишины”. На торжестве он стал дирижером радости.






Партнеры