Последние жертвы Tретьего Рейха

10 апреля 2003 в 00:00, просмотров: 380

“Этот День Победы!.. “— каждый раз 9 мая из всех радиоточек неслись праздничные реляции. Ветераны доставали из шкафа парадные пиджаки

с орденами и медалями, а Иван Алексеевич Рудаков выключал приемник, запирался один в комнате и плакал.

Ему, бившему врага на передовой, не присылали поздравительных открыток, не давали путевки в санатории и не приглашали на ветеранские мероприятия.

Военнопленные — неизбежные жертвы любой войны, так значится во всех международных документах. Военнопленный — значит, предатель, десятилетиями внушала наша пропаганда. И отношение к ним было соответствующим.

Простые граждане Германии попытались через суд восстановить историческую справедливость — и проиграли. Ворошить прошлое оказалось невыгодно ни победителям, ни побежденным.

Узловая, Дубовка, Брусянка, Майский, Горняцкий — шахтерские поселки в Тульской области. Сразу после войны бывших советских военнопленных привозили сюда эшелонами. Таких поселений по всей стране десятки; особенно их много в Сибири.

Если после фильтрации “предатель” не оказывался в сталинском лагере, его ждала почетная ссылка на трудовой фронт. Жизнь в холодном бараке и рабский труд от рассвета до заката — только так можно было смыть позор плена. Попытки вернуться домой приравнивались к побегу с зоны и назывались дезертирством.

Из нескольких тысяч бывших военнопленных, трудившихся на шахтах Московского угольного бассейна, в живых остались единицы.

— Ох, не любят наши старички вспоминать про плен! Даже если и согласятся что-то рассказывать, сразу в слезы — и жалко их становится, сил нет, — говорят сотрудницы Узловского отдела соцзащиты. — Всю жизнь они были изгоями, не ждали милостей, просить не привыкли. Не верят никому и теперь.

“Некуда бежать — кругом фрицы”

Иван Алексеевич Рудаков берет в руки армейский бинокль и поудобнее устраивается перед телевизором: “на Путина посмотреть”. Ему уже 88 лет, и он практически ничего не видит. Из дома выходит редко, под ручку с женой Ириной Николаевной.

В 27 лет ее жизнь кончилась — так ей тогда казалось: после тяжелейшей операции на сердце осталась одна с маленькой дочкой на руках и нерабочей группой инвалидности. Приехала в Узловую к родственникам, на похороны. Иван Алексеевич, их сосед, сам недавно овдовел.

— Ира молодая была, красивая, но худющая — оказалось, только из больницы выписалась. А я втрескался в нее с первого взгляда и не верил, что она за меня выйдет — все-таки я на 25 лет старше, — улыбается Иван Алексеевич. — Правда, где-то в глубине души надеялся: должен же в моей жизни быть хоть один светлый лучик...

— А я и знать-то не знала, что есть такая станция Узловая и что там на шахтах бывшие военнопленные, как каторжане, вкалывают. Собрала чемодан, дочку — и к нему, — смеется Ирина Николаевна.

На фронт Иван Рудаков попал в 1941-м. Сорвали всех мужиков с хлопковых полей Узбекистана и — на сборный пункт.

— Через полтора месяца “учебки” нашу минометную роту отправили на передовую, — говорит Иван Алексеевич. — На весь эшелон — несколько пистолетов, у старших офицеров, нам же из обмундирования только противогазы выдали. Так и пробирались потом по ночам безоружными. На Старосалковском направлении, неподалеку от украинской речки Малый Донецк, уже шли тяжелейшие бои. Нас послали в лес — искать оружие. Мне винтовка пятизарядная досталась, кому-то штык, большинству вообще ничего. На всю роту — ни одного автомата!

Полгода они то наступали на Харьков, то вновь возвращались на прежние позиции. Наконец в августе 42-го пришел окончательный приказ об отступлении. Минометная рота осталась в засаде — дожидаться врага. Пока бойцы готовили свои “ячейки”, фашисты уже прорвали оборону. Приказ отходить опоздал на сутки, и рота попала в окружение...

Снаряд разорвался в 10 метрах от рудаковского миномета. У него — осколок в ноге, сломана ключица. Рядом стонет друг-киргиз: голову задело по касательной. Перемотались какими-то тряпками — и давай прорываться.

— Только бежать уже было некуда: кругом фрицы. Прыгал, пока мог, на одной ноге. Под деревней Знаменкой нога так опухла, что даже наступать на нее уже не мог. Там-то нас немцы и взяли, — вздыхает Иван Алексеевич.

Здравствуй, Родина!

— Вы-то хотите про плен услышать, а я не могу об этом говорить — комок к горлу подступает, — смахивая слезинку, отворачивается старик. — Загнали всех в конюшню, человек 120 нас было. Насыпь мы делали на дороге, а охраняли нас латыши. Попытались бежать, да, видно, кто-то сдал — всех поймали. Каждого пятого расстреляли: не фрицы убивали — свои, украинцы. Так и стоят перед глазами их лица...

Потом была пересылка в Кировограде и новый эшелон — в Германию. Лагерь в городке Кюстрин на Одере. Следующий пункт — Цейдуник, и с утра до ночи — тяжелейшая работа на кирпичном заводе. Оттуда Рудаков снова рванул на волю. Через три недели скитаний его поймали и “вернули” в Цейдуник. К счастью, начальство в лагере уже сменилось, беглеца никто не узнал, и его не расстреляли. Задыхаясь от жары в тесном цеху, он надрывался у печи и дожидался открытия второго фронта.

— Освобождали нас американцы. Фильтрацию проходил в Германии, после чего дали мне в “подчинение” тысячу коров и двух пацанов — так мы и шли все вместе пешком назад, в Россию, живой “продпаек” для солдат вели. Одна буренка даже до Калуги добрела...

В Калуге бывших военнопленных посадили на поезд и отцепили вагон на Узловой.

— Двести человек нас там было — всех на шахты и отправили. Жили в бараках, скважины бурили... В том бараке сгинули все мои документы: и военный билет, и фотографии — крысы сожрали.

— Так до пенсии и работал на шахте — ни разу в жизни ни путевки в санаторий ему не дали, ни каких других льгот у него не было, — не выдерживает Ирина Николаевна. — Вот недавно выдали ему бесплатные билеты на поезд — только куда ж он в свои 88 лет поедет?.. Хотели деньгами забрать — так говорят, что не положено.

Ирина Николаевна несколько раз была в реанимации: после операции у нее нет сердечных клапанов, а значит, тромб в любой момент может оторваться, и тогда она умрет. Врачи и так поражаются: как с таким диагнозом она столько живет, да еще мужа своего полуслепого и неходячего выхаживает? А Рудаковы твердо знают: это ее Бог на земле держит, потому что без Ирины Николаевны и Иван Алексеевич — не жилец.

По пути на небеса

До сих пор никто не знает точно, сколько таких, как Рудаков, было и сколько их осталось сейчас. В 1941—42-м годах советские войска попадали в окружение целыми дивизиями, армиями и даже фронтами. Вместе с людьми исчезали и документы: их уничтожали специально, чтобы не достались врагу.

Массовому пленению советских воинов немало поспособствовала и директива ГКО №270, появившаяся в августе 1941-го. В ней предлагалось изымать в тыловых частях и учреждениях полков, дивизий, армий и фронтов (то есть почти в 50% действующей армии. — Е.М.) все оружие — от револьверов до пулеметов, оставляя лишь одну винтовку на десятерых. Прорываясь на танках, фашисты брали в плен десятки тысяч безоружных мужчин и женщин, облаченных в солдатские шинели. По существовавшей тогда идеологии, они не могли даже застрелиться — не то что оказать активное сопротивление врагу.

Дмитрий Андреевич Тараненко попал в плен 26 мая 1942 года, под Днепропетровском.

— Когда немец прорвал линию фронта, мы держали оборону в Гусаровке. Одна винтовка на троих, гранат не было вообще. Ждали, когда убьют товарища, чтобы взять в руки хоть какое-то оружие... Нас тогда в окружение попало 75 тысяч человек, — вспоминает Дмитрий Андреевич. — Погнали пешком по всей Украине, на Умань. Первый лагерь — во Владимире-Волынском. За колючкой — 15 тысяч человек, 60—80 военнопленных каждый день подыхали от голода, каждого пятого ежедневно расстреливали... Я бы и сам умер от истощения, да молодость спасла, хотя в изолятор попал уже без памяти.


Из досье “МК”:

За 40 дней до начала ВОВ руководство вермахта направило в войска проект, в котором говорилось следующее: “Политические руководители Красной Армии не считаются пленными и должны уничтожаться самое позднее в транзитных лагерях”.

Через 10 дней появилось новое “Указание по обращению с политическими комиссарами”, где предлагалось уничтожать не только их, но и вообще всех русских военнопленных, которые из-за ранений, болезней и истощения были непригодны для использования на работах. “Снабжение питанием военнопленных является ненужной гуманностью” — гласил сей документ.


За 15—60 дней пребывания в плену в первый год войны от голода и болезней в лагерях умирало до 80—90% захваченных на поле боя. Еще 10% от оставшихся в живых гибли при этапировании. “Путь на небеса” — так называли фашисты эту смерть.

Пленных держали скученно, по 10—15 тысяч человек, на открытых площадках с двумя-тремя рядами колючей проволоки, без медпомощи, еды и даже воды. За несколько дней на такой территории съедалось все — от коры деревьев до червей, — и она превращалась в пустыню, загаженную экскрементами. Во многих лагерях процветало людоедство.

— В нашем лагере, под Смоленском, ели друг друга, — опустив глаза, говорит другой бывший военнопленный Петр Иванович Баринов. В окружение он попал под Ржевом: там из-за неверной команды об отступлении фактически были пленены три наши армии. — Мы два месяца хлеба не видели, жуткая бурда казалась манной небесной. Не люди мы уже были, а так — голодное зверье. Уже потом, когда меня отправили в Германию, я узнал, как немцы относились к другим невольникам. В соседних бараках, за колючкой, сидели итальянцы и французы. Они находились под охраной Красного Креста (так же, как американцы, англичане и поляки. — Е.М.), им постоянно приходили посылки. Ребята они были нежадные и старались нас подкармливать...

Сила лживой пропаганды

По данным российских историков, работавших в закрытых архивах, всего за годы войны через немецкий плен прошли почти 5,7 миллиона советских людей, и лишь 1,7 миллиона из них вернулись домой. Немецкие ученые потери СССР несколько преуменьшают, но и называемая ими цифра — 3,3 миллиона наших соотечественников, сгинувших в фашистских лагерях, — шокирует не меньше. После евреев советские военнопленные — самая массовая категория жертв Третьего рейха. И если у несоветских военнопленных смертность в плену колебалась в районе 5%, то у наших, по разных оценкам, она составляла 58—68%. Выводы, к которым пришли ученые, ошеломительны: оказывается, у наших военных шансов погибнуть в плену было больше, чем на фронте!


Из досье “МК”:

Изданное вермахтом “Особое положение советских военнопленных” благословляло полный беспредел в отношении наших солдат и офицеров. Истязания, муки, “правомерные” убийства без суда и следствия шли в полный разрез с Женевским соглашением о военнопленных, ибо, как следует из фашистских распоряжений и памяток, “советский солдат потерял всякое право претендовать на обращение как с честным солдатом” и по убегающим следует “немедленно стрелять (без окрика)”.

У каждого ведомства был свой способ “избавления” от советских “окруженцев”. Вермахт уничтожал их еще до прибытия в “шталаги”, “департамент” Гиммлера — начиная с них. Уже с августа 41-го пунктуальные немцы перестают вести персональный учет ликвидируемых, особенно командиров и комиссаров, — как в момент пленения, так и по мере их выявления в “дулагах”, “шталагах”, “офлагах” и концлагерях.

Немецкая трофейная картотека, куда вносились данные о советских пленных, пролежала в Подольске, в Центральном архиве Минобороны, неразобранной больше полувека. До офицерской картотеки руки дошли только недавно, к солдатской — а в ней, по самым скромным подсчетам, собраны данные больше чем на 600 тысяч воинов — еще даже не приступали.

59700 карточек внесено в базу данных — 59700 конкретных судеб. “Пропал без вести” — на все обращения родственников раньше приходили лишь такие стандартные отписки.

— На некоторых карточках на месте гибели значится “передан в гестапо”, и шансов спастись у пленников точно не было. Если “поступил в распоряжение абвера” — значит, согласился сотрудничать. Нам попадалось несколько таких пометок, но эти сведения мы родным не сообщили — по этическим соображениям, — говорят сотрудники ассоциации “Военные мемориалы”, занимающиеся разборкой трофейной картотеки. — Иногда указано место захоронения офицера, а после тщательной проверки выясняется, что человек вернулся с войны живым и здоровым. Но поражает, если честно, не это: многие родственники, узнав, что их дед погиб в плену, просят... никому об этом не рассказывать! “Плен — это же позор, предательство, лучше бы мы ничего об этом не знали...” — лживая пропаганда, лишившая миллионы ни в чем не повинных людей права на нормальное существование и уважение общества, жива до сих пор!

А ведь до революции к военнопленным относились с пониманием: считалось, что плен — это тяжелейшее испытание для воина, и вернувшихся домой даже награждали медалями.

В списках не значатся

Родина щедро отплатила своим защитникам: лишь в 1995 году, к 50-летию Победы, вышел ельцинский указ, по которому бывших военнопленных наконец-то приравняли к участникам войны. До этого они были изгоями и вообще не имели никаких льгот.

Иван Алексеевич Рудаков не имел их и после принятия этого указа. “Данных о вашем пребывании на фронте не сохранилось”, — больше полувека отвечали ему в военкоматах. Слепой старик плюнул на все и... сам поехал в Подольск!

— Пока не найдете доказательств — никуда отсюда не уйду, — заявил он и уселся в уголке. — Неделю будете искать, месяц, два — мне все равно. Буду здесь ждать.

Упорство и мужество ветерана потрясло работников архива. Перерыли все, но справку все-таки нашли. Копию пожелтевшего от времени приказа №39 от 22 августа 1942 года Иван Алексеевич достает из старенькой папки на ощупь: “Нижепоименованный личный состав 13 гв. полка полагать пропавшим без вести в боях с германско-фашистскими захватчиками в районе ст. Приколотная”. Среди прочих там значится и фамилия Рудакова.

Да, теперь он в День Победы не отключает приемник и, если бы не отказывали ноги, наверное, чаще бы ходил к Вечному огню.

В остальном же его жизнь не изменилась.

— Советские военнопленные оказались жертвами двух диктатур: Германия отказалась платить им компенсации за рабский труд, хотя хорошо известно, что выжили в плену в основном только те, кому “повезло” работать на заводах, фабриках или “на хозяина”. Все военнопленные, кроме наших, получали “отступные” от своих правительств за счет репараций, от которых Советский Союз в свое время отказался, — говорит Георгий Хольный, президент объединения бывших военнопленных. Георгий Александрович — сам из “бывших”: попал в плен, несколько раз бежал, последний раз удачно. — Кроме того, нельзя даже сравнить отношение фашистов к американцам, англичанам и др., находившимся под защитой Женевской конвенции и Красного Креста, и к нашим!

Долгое эхо “бездушной эпохи”

То, что очевидно простым смертным, не является таковым для людей, облаченных властью, любящих говорить с высоких трибун красивые слова об исторической справедливости и исполнении морального долга. Попытка поднять этот вопрос на государственный уровень и вовсе закончилась издевкой.

— Канцлер Германии г-н Шредер ответил, что “страдания бывших советских военнопленных в немецком плену федеральному правительству хорошо известны, но компенсация за них входит в компетенцию правительств тех государств, которым Германия выплачивала репарации”. И попросил проявить должное понимание того, что благородной деятельностью Федерального фонда (фонд “Память, ответственность и будущее”, из которого вот уже несколько лет выплачиваются компенсации жертвам Третьего рейха по всему миру — Е.М.) смогли быть охвачены не все случаи бесправия и произвола, имевших место в ту, как он выразился, “бездушную эпоху”, — говорит известный историк Павел Полян, автор книги “Жертвы двух диктатур”. — Г-н Путин, к которому мы тоже обращались за помощью, и вовсе не удостоил нас ответом.

С правительствами наших стран все ясно: военнопленных, конечно, очень жаль. Но придется им обойтись без компенсаций.

А значит, есть только один способ найти правду — идти в суд. Это и сделал немецкий адвокат Стефан Ташьян. От имени двух бывших советских военнопленных — 82-летнего Ишхана Мелконяна и 79-летнего Паргева Захаряна, проживающих в Армении, — подал иск в Берлинский административный суд. Ответчики — Федеральное министерство финансов и фонд “Память, ответственность и будущее”.

— Мы лишь хотели получить подтверждение, что бывшие советские военнопленные имеют право на ее получение, — говорит Люсине Ташьян, жена и помощница адвоката. — Но иск отклонили как недопустимый, даже не попытавшись разобраться в наших аргументах. “Данная компенсация есть исполнение Германией ее морального и исторического долга, но никак не правовое понятие; поэтому нельзя обязать ее выплачивать что-либо помимо того, на что она добровольно согласилась” — то есть закон сконструирован таким образом, что против его официальных толкователей ничего предпринять нельзя.

Другая немка, фрау Лирпхард — дочь коменданта одного из “шталагов” на территории нынешней Польши, — нашла двух военнопленных, содержавшихся в “отцовском” лагере, и выплачивает им теперь ежемесячное пособие из своих более чем скромных сбережений. К этой мысли ее привело то же, что и Ташьяна — к подаче иска: возмущение политикой Германии в вопросах компенсации советским военнопленным.

А недавно на немецких сайтах появились и другие призывы граждан Германии — все-таки внять голосу совести и не прятаться за фальшивые тезисы международного права, никого ни к чему не обязывающие.

Ясен как божий день и истинный мотив немецкого Минфина — не юридический, а чисто финансовый: денег на бывших советских военнопленных, коих по всему Союзу осталось меньше 50 тысяч, у них нет. Нет их и в российской казне: их там для стариков никогда нет. Не потому ли суд не стал разбираться в исторической подоплеке, а отказал по процедурным соображениям?..

В Тульской области, впрочем, на чью-то помощь никогда и не рассчитывали. Они просто сражались на фронте. Выжили в лагерях. Оставили на шахтах здоровье. Поселки, где они живут, еще недавно входили в четвертую чернобыльскую зону с правом отселения: после аварии прямо над их домами “расстреляли” черное облако, двигавшееся на Москву. Хотя льготный статус с них уже сняли, народ вымирает от рака, и “взрослый” диагноз “панкреатит” у четырехлетних детей здесь — обычное дело. Где уж тут до обид и “болячек” стариков...

— Мне бы бинокль помощнее, — глядя в телевизор, говорит Иван Алексеевич Рудаков. — А то совсем ничего не вижу. Даже президента.




    Партнеры