Штутг—арт Яна Фрида

30 мая 2003 в 00:00, просмотров: 271

Штутгарт — город живописный, тихий и спокойный. А улочка Зильбербургштрассе, в двух трамвайных остановках от центра, известная своими послевоенными пятиэтажками-близнецами, кажется вообще погруженной в летаргический сон. Восемь лет назад в одну из них въехал легендарный советский режиссер и сценарист, отец советской музыкальной комедии Ян Борисович Фрид. Он — создатель таких замечательных музыкальных кинокомедий, как “Двенадцатая ночь”, “Собака на сене”, “Летучая мышь”, “Сильва”, “Благочестивая Марта”, “Дон Сезар де Базан”, “Вольный ветер”, “Прощание с Петербургом” и многих других.

Яну Борисовичу 31 мая исполняется 95 лет. На юбилейные концерты, организуемые в начале июня в Кельне и Штутгарте кельнским культурным обществом “Доктор Живаго”, ожидают Клару Лучко, Михаила Боярского, Людмилу Чурсину, Армена Джигарханяна, Константина Райкина, Александра Калягина и многих других друзей и учеников мастера. В свой юбилей Ян Борисович по-прежнему бодр, активен, жизнерадостен и с большой охотой делится богатыми воспоминаниями.

Причиной переезда великого мастера восемь лет назад в другую страну стало желание жить с дочерью и внуком, которые перебрались сюда еще раньше. Уютную штутгартскую квартиру Ян Борисович делит со своей супругой, актрисой Викторией Захаровной Горшениной, с которой здесь, в Германии, отгулял золотую свадьбу.

* * *

— Если я не ошибаюсь, впервые в Германию вы попали в последние дни войны.

— Да, я был в Берлине в составе летной части, где тогда служил, и чувствовал большую радость от того, что присутствую при триумфе Победы. Я помню, как наши танкисты, сидя на броне у башен своих танков, потягивали спирт из котелков. Улицы были полны возвращавшихся из концлагерей людей разных национальностей. Они улыбались всем, даже немцам, которых на улицах было очень мало и которые омрачали картину радости тем, что потрошили валявшиеся на улицах лошадиные трупы.

— Я слышал, что в качестве трофея вы привезли оттуда немецкую овчарку по кличке Дези.

— Я подобрал ее на военном аэродроме под Берлином. Мы возвращались к месту постоянного базирования нашей части в Литве. На летном поле я увидел раненую собаку, жалобно смотревшую на проходивших мимо солдат. Я взял ее с собой. Через двадцать минут мы приземлились на родном аэродроме. Я показал собаку дежурному хирургу батальона. “Осколочное ранение”, — констатировал тот. Хирург быстро сделал операцию. Через неделю собака была абсолютно здорова и не отходила от меня.

— А что с ней стало потом?

— С Дези связано немало забавного. Я брал ее с собой даже на работу. Однажды на худсовете “Ленфильма” один из присутствовавших, Фридрих Маркович Эрмлер, на цыпочках покинул помещение, а через некоторое время вернулся, отчаянно ругаясь: “Фрид... такой разэтакий, убери собаку. Не могу удрать с худсовета”. Оказалось, что в “предбаннике” мы рядом повесили нашу верхнюю одежду, а я там оставил Дези, и она не давала Эрмлеру снять с вешалки его пальто.

— Где-то вас цитировали — о том, что вы живете в Германии полноценной творческой жизнью. В чем это выражается?

— Я не припомню, чтобы говорил такое. Как я могу жить полноценной творческой жизнью, если не понимаю ни слова по-немецки. Мой громадный жизненный и творческий опыт тут никому не нужен. Я не могу его передать из-за незнания языка. Весьма досадно.

— Но вас помнят в России, там по-прежнему популярны ваши фильмы. Вы долго работали и в театре, и в кино. Что вам было больше по душе: экран или сцена?

— Ответить на этот вопрос невозможно. Это абсолютно разные виды искусства. В театре актер вживую общается со зрителем, чувствует его реакцию, слышит вздохи и рыдания в зале. Зрительный зал действует как допинг — это все помогает играть. Перед камерой же актер, по сути, говорит в пустоту... Поэтому работать в кино стократ трудней.

— Тем не менее именно кино прославило вас. Как вы пришли к жанру музыкальной кинокомедии?

— Это не было случайностью. Еще подростком я служил в оперетте Валерьянова и практически все модные тогда оперетты знал наизусть. Позже, будучи режиссером Пролеткульта в Новосибирске, я поставил самую первую оперетту начинающего Дунаевского “Весы”. И, в-третьих, я оказался музыкально одаренным и всю жизнь играл на фортепьяно, не зная ни одной ноты, “слухачом”, но мог исполнить любую опереточную партию. Я играл и на гитаре, и на балалайке, и на концертино. Поэтому, став театральным режиссером, всегда старался вставить в свои спектакли один-два музыкальных номера. Благодаря всему этому я решился поставить музыкальный фильм.

— Им стала шекспировская “Двенадцатая ночь”?

— Да, в ней 11 музыкальных номеров, которые очень украсили шекспировский текст. Кинематограф требует лаконизма, и объясниться в любви гораздо эффектнее в двухминутной песенке, чем в затяжных монологах...

— Но вам работать приходилось во всех жанрах. Особенно в начале вашей богатой биографии. И только потом пришла музыкальная комедия.

— Съемочная площадка сама по себе часто превращалась в комедию, хотя и не музыкальную. Помню, забавный случай произошел во время съемок фильма “Балтийская слава”, снятого к юбилею Советской власти. Очень серьезный фильм. И там была сцена: на эсминце ждут контр-адмирала — командующего Балтийским флотом. По сценарию, “адмирал” должен был подняться на палубу, поздороваться с командой и пройтись вдоль строя. Причем для пущей убедительности морякам сообщили, что адмирал будет настоящий.

Контр-адмирала играл очень хороший актер Театра Ленсовета Павликов, чудесный человек, но — пьяница. Его переодели, загримировали и усадили на катер. И вот звучит команда “Становись!”, “адмирал” с трудом взбирается по трапу и говорит: “Здравствуйте, революционные моряки!” Те хором отвечают. Павликов долго и тупо смотрит перед собой, затем пальцем подзывает командира корабля и во весь голос спрашивает: “Слушай, а где у тебя гальюн?”. И все это — перед камерой. Съемка прерывается, в стельку пьяного Павликова отправляют на берег. Выяснилось, что он принял за воротник еще в Питере, затем “поддал” в гримерной и, когда взбирался по трапу, уже едва держался на ногах.

Но, представьте, все сошло с рук. Большому актеру все позволено.

— Вы, я знаю, смотрите российское ТВ. То, что в нем показывают — модные нынче детективные сериалы, например, — вам нравится?

— Я всю жизнь обожал детективы, особенно литературные — Конан Дойла, Агаты Кристи и других, — хотя в этом жанре я не поставил ни одной картины. Это был не мой режиссерский удел. Но я очень хорошо отношусь к детективным сериалам. Но то, что в России сейчас показывают, нельзя оценить по какой-либо усредненной шкале. Есть вещи хорошие, а есть слабенькие.

— Ну а вот такие, как “Убойная сила”, “Каменская”, “Бригада” и т. д.?

— Это хороший, крепкий, смотрибельный средняк. Но назвать их большим искусством нельзя.

— Вероятно, сериал по определению не может стать шедевром?

— С этим я готов поспорить. Зачем записывать сериал во вторичное искусство? Вспомните “Семнадцать мгновений весны”. Это пример настоящего здорово сделанного сериала с очень хорошими актерами.

— Сейчас на российских экранах доминирует Голливуд с его ставкой на спецэффекты. Как вы относитесь к такому типу кино?

— То, что американцы владеют лучшей техникой для воспроизведения любого трюка, это — бесспорно. Техника неразрывно связана с кинематографом. Но в последние годы американское кино за редким исключением превратилось в коммерцию чистой воды. Им все равно что показывать, хоть голую задницу. Главное — побольше денег выколотить из зрителя. Помню, когда после войны мы увидели “трофейное” американское кино, поняли, что Голливуд — не киношное Эльдорадо. Из всего тогда показанного у нас, только пять-шесть картин, на мой взгляд, имели отношение к искусству. Остальные являлись чистой воды ширпотребом. С тех пор мало что изменилось.




Партнеры