“Золотое сечение” архитектора

8 августа 2003 в 00:00, просмотров: 684

Зачем раздражать народ, вспоминать то, что уже прошло? Прошло? Что прошло? Разве может пройти то, чего мы не только не пытались искоренить и лечить, но то, что боимся назвать и по имени... Оно и не проходит, и не пройдет никогда, и не может пройти, пока мы не признаем себя больными. А этого-то мы и не делаем.

Лев Толстой


Александра Николаевича Яковлева называли и продолжают называть “архитектором Перестройки”. Одни — с нескрываемым уважением, другие — со столь же откровенной ненавистью.

А еще его называют — “Большой Яковлев”. Во-первых, чтобы выделить его среди других известных Яковлевых, а во-вторых, слово “Большой” лучше прочих передает роль этого человека в современной истории.

Только что в издательстве “Материк” вышла новая книга “Большого Яковлева” — “Сумерки”. Она прекрасно написана, причем писал ее А.Н. сам и, в отличие от известного персонажа, не на заданную тему. Ни автор, ни его книга не нуждаются в рецензиях: сразу по выходе она исчезла с книжных прилавков. Но тираж ее — крошечный, а не откликнуться на нее невозможно. Поэтому мне показалось, что вместо обычной рецензии лучше всего познакомить наших читателей с небольшими отрывками из этой книги.


“Тому, о чем я собираюсь писать, названия нет. Невообразимые злодеяния, совершенные правителями страны под громкие аплодисменты толпы, неистово и агрессивно мечутся в душе, в уголочке которой приютилась придушенная совесть, смирившаяся с рабством.

...Дети-заложники. Закон о расстрелах детей с двенадцати лет, а на практике — и грудных. Система концентрационных лагерей, населенных миллионами человеческих тел. Расстрелы без суда и следствия. Социалистические соревнования в ОГПУ—НКВД—КГБ по “истреблению врагов народа”. Приговоры по телеграфу. “Великие стройки коммунизма” на костях заключенных. Каторга. Пыточные в Лефортове и на Лубянке, официально введенные по решению безумного руководства страны. Массовые репрессии как средство удержания власти. Бесконечные войны — гражданская, мировая и “холодная”. Десятки малых войн — с Финляндией, Японией, Китаем, Польшей, Украиной, в Закавказье и Средней Азии, с Венгрией, Чехословакией, Афганистаном, а теперь в Чечне. Всеобщее обнищание и позорная отсталость. Моральная деградация и бесконечная усталость человека”.

“Не надо прятать голову в песок — это мы беспощадно, позабыв о чести и совести, ожесточенно боремся, не жалея ни желчи, ни чернил, ни ярлыков, ни оскорблений, не страшась ни Бога, ни черта, лишь бы растоптать ближнего, размазать его по земле, как грязь, а еще лучше — убить. Это мы травили и расстреливали себе подобных, доносили на соседей и сослуживцев, разоблачали идеологических “нечестивцев” на партийных и прочих собраниях, в газетах и журналах. И разве не нас ставили на колени на разных собраниях для клятв верности и раскаяния, что называлось критикой и самокритикой, то есть всеобщим и организованным доносительством. Виноваты мы сами!”

“Я рад тому, что смог преодолеть, пусть и не полностью, все эти мерзости. Переплыл мутную реку соблазнов власти и выбрался на спасительный берег свободы. Не дал оглушить себя медными трубами восторгов. Презрел вонючие плевки политической шпаны”.

“Проклятая власть, жестокая. Вернулся с фронта и узнал, что еще в 1942 году мать потянули в суд за то, что наша овца, выдернув колышек, к которому была привязана, обгрызла пару кочанов капусты в совхозном поле. Мама и вещички с собой взяла, когда пошла в суд, была уверена, что посадят в тюрьму. И посадили бы, да кто-то вспомнил, что в семье еще три маленьких дитенка, а муж и сын на фронте”.

“Спустя годы пришлось работать на даче Брежнева в Завидово. Писали доклад ко Дню Победы. Брежнев тоже был с нами. По окончании — обычная выпивка. Тосты, тосты... И все, конечно, за Леонида Ильича, за “главного фронтовика”. Ему нравилось. Я тоже взял слово и стал говорить о том, что тяжелее всего на фронте было не нам, мужчинам, а девчонкам, женщинам. Война трагична, но во сто крат она ужаснее для женщин.

Брежнев растрогался, долго молчал, а потом сказал, что надо подумать о каких-то особых мерах внимания и льготах для женщин-фронтовичек. Ничего потом сделано не было”.

“Где-то году в 70-м я поехал по делам в Краснодар. На другой день туда приехал Виктор Голиков — помощник Брежнева по пропаганде и сельскому хозяйству. Поселились в партийной гостинице. Вечером зашел Григорий Золотухин — первый секретарь крайкома партии. Выпили, стали играть на бильярде. Мы с Голиковым заговорили о положении в писательской среде. Григорий Золотухин внимательно слушал нас, а затем, обращаясь к Голикову, сказал:

— Слушай, Вить, ты ответь мне на такой вопрос. У нас в крае десятки формально организованных писателей, больше сорока. Так вот, кто поталантливее, те против нас, но их мало. С просьбами не обращаются, жалоб не пишут. Те же, кто за нас, — одна шантрапа, все время толкутся в моей приемной, чего-то просят, кого-то разоблачают. Скажи мне, Вить, почему так получается?”

“После моего возвращения из Канады резко изменил отношение ко мне Крючков. Он как бы забыл о времени, когда вместе с Андроповым, после провала их операции в Оттаве, начали вести против меня стрельбу “на поражение”. Крючков напористо полез ко мне в друзья. Он много и в негативном плане рассказывал мне об идеологическом управлении контрразведкой. Он стал буквально подлизываться ко мне, постоянно звонил, зазывал в сауну, всячески изображал из себя реформатора”.

“Перед своим уходом на пенсию Виктор Чебриков сказал мне:

— Я знаю, что ты поддержал Крючкова, но запомни — это плохой человек, ты увидишь это. — Затем добавил слово из разряда характеризующих, что-то близкое к негодяю”.

“Уже после мятежа Крючков не нашел ничего более умного, как опубликовать статью в “Советской России” под названием “Посол беды”. Это обо мне. Статья длинная и глупая. В ней содержались стандартные обвинения по моему адресу: развалил то, развалил это... Но в ней было и одно серьезное обвинение. В том, что Яковлев связан с западными спецслужбами, видимо, с американской. Конечно, фактов никаких.

Группа сторонников Крючкова обратилась в Генеральную прокуратуру с просьбой расследовать это дело и привлечь меня к ответственности. Я тоже потребовал расследования. Опросили всех, кто мог знать хоть что-то. Дали свои показания Горбачев, Бакатин, Чебриков, работники внешней разведки. Они отвергли утверждения Крючкова как лживые.

Крючков отказался дать свои разъяснения следователю, заявив, что результаты расследования ему известны заранее. Тут он прав — знал, что врет”.

“О Чернобыльской катастрофе написано много. Ничего нового добавить почти невозможно, кроме, пожалуй, одного эпизода. Когда обнаружилась реальная угроза радиоактивного заражения реки Припять, то срочно начали сооружать ров на берегу реки, чтобы дождь не смывал зараженную землю в воду. В разговоре со мной министр обороны Язов проговорился, что вот пришлось направить туда подразделение солдат для земляных работ.

— А где же нашли спецкостюмы, их, как докладывают, нет? — спросил я.

— Так без костюмов.

— Как же так можно, Дмитрий Тимофеевич?

— Они же солдаты, обязаны выполнять свой долг”.

“Упомяну об одном грустном для меня моменте, о проблеме, связанной с пактом Риббентропа—Молотова. Однажды мне позвонил Борис Ельцин (он был уже президентом, а я работал в Фонде Горбачева) и сказал, что “секретные протоколы”, которые искали по всему свету, лежат в президентском архиве и что Горбачев об этом знал. Находка ошарашила меня. Не могу сказать, что Михаил Сергеевич препятствовал работе комиссии, — не было такого. Но тогда зачем хитрить на пустом месте? До сих пор не могу уловить логику его мысли. А в легкомыслие верить не хотелось. Однако, как свидетельствует бывший работник архива Политбюро, Болдин докладывал об этих бумагах Горбачеву, который дал указание никаких справок по ним не давать”.

“Во всей этой “игре в прятки” высвечивается любопытнейшая черта горбачевского характера. Не хочу давать оценку этому свойству в целом, но скажу, что эта черта не раз помогала Михаилу Сергеевичу в политической жизни, особенно в международной. Он мог утопить в словах, грамотно их складывая, любой вопрос, если возникала подобная необходимость. И делал это виртуозно. Но после беседы вспомнить было нечего, а это особенно ценится в международных переговорах”.

“Горбачев “сдал” экономическую программу “500 дней” под лицемерное “одобрям” большевистского лобби, “сдал” работающую демократическую структуру — Президентский Совет, но “сдал” он прежде всего самого себя. Но главное состояло все-таки в том, что Горбачев, отстранив своих ближайших соратников от процесса Перестройки, именно в этот момент фактически потерял и свою власть. Формально это произошло в декабре 1991 года, а в жизни — на год раньше. Крючков и его подельники из высшего эшелона власти, в основном давние агенты и выдвиженцы спецслужб, по-своему оценив сложившуюся ситуацию, начали восстанавливать утраченные позиции. Раздев Горбачева догола в кадровом отношении, они приступили к подготовке мятежа.

Мы тоже хороши. В том числе и я. Только у Шаталина хватило мужества публично потребовать отставки Горбачева, да еще Петраков открыто высказал свое нелицеприятное слово относительно происходящих событий и поведения Президента. И ушел с поста его помощника.

Когда позднее Михаил Сергеевич предложил Эдуарду Шеварднадзе вернуться на пост министра иностранных дел (это было в моем присутствии), последний ответил отказом.

— Почему? — последовал растерянный вопрос.

— Я вам не верю, Михаил Сергеевич, — последовал жесткий ответ”.

“Некоторые мои друзья из межрегиональщиков просили меня приходить на их собрания, не требуя никаких обязательств. Они имели в виду установить через меня рабочий контакт с Горбачевым, надеясь, что об их заседаниях и решениях будет докладывать не КГБ, а близкий Горбачеву человек. Там было много достойных фигур: Андрей Сахаров, Борис Ельцин, Гавриил Попов, Анатолий Собчак. Кстати, можно представить себе ситуацию, если бы эти представители демократического крыла были бы в начале 1990 года включены в Президентский Совет. Многое бы пошло по-другому, чем случилось. Горбачев, когда я проинформировал его о ситуации, не разрешил мне посещать собрания межрегиональной депутатской группы”.

“Мы веками лелеем надежду на лучшую жизнь. Ложимся спать с надеждой и просыпаемся с нею же. Ждем и от наступившего столетия чего-то неожиданного, быстренько забыв, что было с нами раньше. Задумал Александр II отойти от рабовладельческого феодализма — убили. Того же самого захотел Столыпин — убили. Протрубил о приходе всеобщего счастья Ленин — обманул, оставив после себя только бронзовые истуканы с протянутой рукой, да еще нищую страну. Уничтожая Россию и ее народы, Сталин тоже утверждал, что всеобщее счастье — за ближайшим поворотом. Во время Реформации, после 1985 года, был опрокинут тоталитарный режим, но не до конца. Программно-реформаторски представил себя и Путин, но дадут ли ему чиновники соединить слова с делами, покажет время.

Вот и продолжаем мы сидеть в сумерках на пенечке ожиданий — словно безногие, безрукие и безголовые. Работать умеем, но не хочется, да и чиновник не дает. Пенек пока держит нашу голую задницу, но и он подгнивает”.

Книга Александра Николаевича Яковлева грустная. И называется она грустно: “Сумерки”. Однако в нем, в названии, заложена и некоторая толика оптимизма. Ведь после сумерек и ночи рассвет все-таки наступает. Вопрос лишь в том, долго ли длится ночь. И доживем ли мы до рассвета.



Партнеры