Дурацкий колпак

8 сентября 2003 в 00:00, просмотров: 257

Объявлено, что назначены выборы и что писать о них нельзя.

В отчаянии воздевают журналисты руки к небу (к Кремлю). Стонет российская пресса: “О, ужас! Новые избирательные законы лишили нас права писать о выборах, о кандидатах, о партиях! Удавка на горле! Кляп во рту!”

Да, закон отвратителен, но зачем его соблюдать? Нарушать нельзя — накажут. Но мы что, не советские люди? Мы что, разучились обходить? Не так уж давно Горбачев и Лигачев вводили нам сухой закон. А весь СССР залился самогонкой.

Закон тупой (посмотрите на его физиономию). Он доволен, лыбится со всех экранов, думает, что заткнул нам рот. А вот это видел?

Мы сделаем так, что читатели наши все поймут, всех узнают. И никакой суд к нам не придерется, разве что себе на позор.

Если вся пресса проявит солидарность, выполнит свой конституционный долг, то сопротивление плохому закону станет простым и веселым делом.

Нельзя писать о КПРФ, “Единстве”, СПС, “Яблоке”, Аграрной партии, ЛДПР? Ладно. Но ведь можно писать: Красные, Медвежата, Совместное Предприятие (или Сочленение Приватизаторов), Фрукты, Крестьянка, Сапоги. А можно Немытые Сапоги — поскольку не сбылась их мечта послать наших солдат мыть сапоги в Индийском океане. А можно просто Ж. И уж читатели догадаются, идет ли речь об известном политике или о еще более известной части тела, равной ему по благоуханию.

Нельзя писать “выборы”, но кто запретит слово “процесс”? Нельзя “голосование” — пусть будет “употребление одноразовых бумажек”.

Стоит только начать — словарь выработается быстро. А какой простор для творчества! И с полным сознанием моральной правоты.

Если журналист написал правду — почему ее нельзя печатать? И именно перед выборами, когда правда о партиях более всего нужна.

Если это правда, почему газеты должны сперва с кого-то получить деньги, а уж потом печатать?

“Все куплю”, — сказало злато,

“Все возьму”, — сказал булат.

Этот хрестоматийный стишок Пушкина описывает спор между богатством и силой. Или — по-нынешнему — между олигархами и силовиками. И по Пушкину последнее слово остается за спецназом. Так ли? Злато, булат — а где же ум?

Пушкин написал этот стишок не в детстве, не в лицее. Он был уже признанный гений, автор шедевров. Этот тупой спор написан после “Пророка”. В финале Бог обращается к Поэту:

“Восстань, пророк, и виждь, и внемли,

Исполнись волею моей,

И, обходя моря и земли,

Глаголом жги сердца людей”.

Что рядом с этим тупорылые “злато” и “булат”! Неужели он им подчинился? Нет, он презрительно смотрит на их пошлую возню, чем бы они там ни бряцали — мошной ли, мечом ли. И только для формального приличия “прячет уши под колпак юродивого”.

В России бывали времена куда страшнее, и цензура была гораздо жестче. Но заткнуть рот не удавалось и тогда. Даже в сталинские людоедские времена из уст в уста ходили стишки и анекдоты.

Новые законы отменяют свободу слова. По Конституции это можно во время войны и во время ЧП. Это значит, что выборы приравнены к чрезвычайному положению, к войне. С кем война? — С народом. Чья? — Власти.

Властям выборы не нужны. Власть у них уже есть. И выборы для них — досадный, ненужный риск. Выборы нужны тем, кто хочет изменить жизнь, но не имеет власти сделать это.

Выходит, выборы нужны тем, у кого власти нет. А организовывают выборы те, у кого она есть. И делают все, чтоб с гарантией выиграть.

Их интерес понятен. Но долг прессы не в том, чтобы соблюдать интересы власти.

Новые правила не только нарушают Конституцию, не только вредят стране и народу. Они совершенно убийственны для прессы. Велено печатать только политическую рекламу. Велено писать о партиях только за деньги “из финансового фонда партии”. Если хвалишь — предъяви квитанцию, что тебе заплатил тот, кого ты хвалишь. Если ругаешь — предъяви квитанцию, что тебе заплатил противник ругаемого.

Это система разврата граждан, система уничтожения печати. Если мы подчинимся этим правилам — про каждую статью можно будет справедливо и с пренебрежением сказать: “Э-э, да это напечатано за деньги!” То есть — не от души.

Выборы пройдут, а доверие к прессе будет уничтожено окончательно. Его и так мало осталось.

Конечно, все эти “Красные”, “Фрукты”, “Ж.” или, скажем, “Главный Рыжий Член Совместного Предприятия” — все это смахивает на юродство. Но что делать, если только юродивым разрешается говорить то, что они думают.

Если злато и булат запретят нам эти выражения — мы придумаем другие. Если запретят говорить — мы обойдемся жестами. Я с удовольствием вступлю в безмолвный спор с председателем Центральной Экзаменационной Комиссии (ЦЭКи). Тем более что в библиотеках России (а если нельзя говорить “Россия” — то в библиотеках “Некоторого Царства, Некоторого Государства”) есть для этого классические образцы.

Вот как проходил диспут Панурга с английским законником:

“Панург приставил ноготь указательного пальца левой руки к ногтю большого пальца той же руки, так что образовалось колечко, а все пальцы правой, за исключением указательного, сжал в кулак, указательный же он то совал в это колечко, то вынимал. Затем правую руку Панург вытянул вниз вдоль туловища, сжав пальцы в кулак, а ладонью левой шлепнул себя по правому бицепсу, так что правая рука резко согнулась в локте, а кулак ее подлетел чуть не к самому носу оппонента”. (“Гаргантюа и Пантагрюэль”. Книга II, глава XIX).

Уважаемые читатели, выполните эти манипуляции и вы сразу поймете, что мы хотим сказать.

Если председатель ЦЭКи и все, кому он служит, не в состоянии понять аргументов Панурга, пусть попросят кого-нибудь из подчиненных выполнить указанные действия.

Мы пишем, чтобы люди читали, — вот и все. Если люди при этом думают — мы не виноваты.

Уважаемые читатели, думайте что хотите. За ваши мысли газету не накажут.




Партнеры