Леди Совершенство

19 сентября 2003 в 00:00, просмотров: 620

Их две. Теперь я это точно знаю. Одна — актриса Наталья Андрейченко, о которой как будто известно все. Ну, во всяком случае, очень многое. А вторую зовут Наташа. У Наташи грустные глаза, и иногда она нервно улыбается. И если при актрисе Наталье Андрейченко хочется вжаться в стул, то Наташу иногда хочется пожалеть и сказать что-то такое успокаивающее.

Я увидела ее в парижском отеле “Le Faubourg” — она вышла из лифта, вся в оранжевом — или нет, не просто в оранжевом, а в ярко-оранжевом. И я сказала: “Наверное, это наглость с моей стороны...” Но она ответила, растягивая гласные (она часто растягивает гласные): “Сде-е-елаем, что можем, расска-а-ажем, что захотите”. И она, и я были приглашены на ланч Дома “Луи Виттон”. За нами прислали машину. Мы сели, она закурила “Голуаз” и сказала шоферу на английском: “У меня сейчас интервью, видите, я тоже работаю. Спасибо за хорошее путешествие”.

— Я везде сама вожу машину. И как я только живу в России, не знаю: в Москве езжу на такси — хожу пешком и “поднимаю руку”. И народ замечательно реагирует. Вот он, успех: безо всяких телохранителей идешь по улицам Москвы, и никто к тебе не пристает, а говорит: “Здравствуйте!” И я отвечаю: “Здравствуйте!”

— Успех — это всенародная любовь?

— Не знаю. Я об этом никогда не думала. Успех... Нет, не знаю. Скорее моральное удовлетворение от того, что ты сделала. У меня такое было в 1997 году, когда я снялась в четырех фильмах — в двух американских (“Доктор Куин, женщина-врач” и “Возвращенец”), одном немецком (“Русская рулетка”) и в русском (“Восемь с половиной долларов”). Только тогда я себе сказала: “Ну, Наташк, наверное, ты не зря жизнь прожила. Я тебя уважаю, девочка. Потому что вот так, за один год, в четырех фильмах, на трех языках...”

— Учитывая, что вам приходится играть на разных языках, наверное, и к ролями готовитесь долго?

— Очень долго. Очень. Я работаю так, как, может быть, никто не работает — с таким максимализмом. Спасибо Америке: научила меня очень многому, научила приходить на площадку подготовленной. Потому что иначе там никто ни с кем работать не будет.

— Ваш безупречный английский — тоже от максимализма?

— Английский я начинала учить с нуля для фильма “Петр Великий”. У меня были замечательные педагоги, но я, честно вам признаюсь, его и не учила. Поэтому меня часто вызывал к себе продюсер и говорил через переводчика: “Почему ты не учишь английский? У тебя одна из главных ролей, а ты не можешь сказать ни слова”. А на площадке для каждой сцены я просто очень серьезно готовилась — учила текст наизусть.

Вообще, знаете что? Когда мне говорят “звезда”, я этого ужасно не люблю. Не люблю я этого слова, и все. Потому что... Ну как сказать? Я не звезда. Люди сделали тебя звездой, а то, что ты есть, — это просто очень много работы, 48 часов в сутки.

— Если вы такая ответственная, почему же вы не хотели учить английский?

— А некогда было. Я была тогда другая, двадцать лет назад.

— Как же вы тогда, не зная английского, познакомились с оскароносным Максимилианом Шеллом и даже стали его женой? (Первым мужем Натальи был Максим Дунаевский. — В.С.)

— А я с ним и познакомилась именно благодаря тому, что не знала английского. Я приехала на одну из съемок “Петра Великого” — очень красивую. Как сейчас помню, 3 сентября. И был такой солнечный день, Суздаль, красота, желтые деревья, лошади, огромное поле, царь Петр... Я его увидела издалека и подумала: “Ой какой интересный мужчина! Нужно с ним познакомиться, все-таки я играю его жену, Евдокию Лопухину”. Я набралась смелости, вдохнула глубоко, подошла к нему и говорю по-английски: “Я очень зла на тебя. Ты почему меня сослал в монастырь?” Он, конечно, ничего не понял: кто эта женщина, о чем она говорит?.. Но обратил на меня внимание. А фраза была единственной, которую я могла сказать на английском, потому что это был текст из моей роли. Так мы и познакомились (говорят, на первом свидании, в ресторане, они рисовали друг другу то, что хотели сказать. — В.С.). И если раскрутить все к самому началу, я могу вам теперь ответить на вопрос, почему я не учила английский. Для того, видимо, чтобы я могла сказать Шеллу эту фразу и познакомиться с ним.

— Вы что же, подвержены мистицизму?

— Я всегда рассматриваю, для чего в моей жизни каждый шаг. Если правильно видеть ситуацию, тебе такие биллборды будут растянуты со знаками... Но это если правильно видеть. Этому ведь нужно учиться долго, всю жизнь: накапливать опыт, узнавать мир, людей, себя, почувствовать желание поухаживать за собой, полюбить себя и других, помочь кому-то. И слава богу, что судьба всегда показывает, где что: где следствие, где причины, и как все сложилось... Стойте, подождите. Кто это там? Степка Михалков?! Нет?!

На улице действительно был Михалков-младший — садился в машину. Он не видел порыва Натальи, которая вот только что сидела возле меня в ярко-оранжевом костюме, в черных солдатских ботинках и курила “Голуаз” — и вдруг вспорхнула как птица, открыла дверь и попыталась вылететь на улицу. Но не смогла, задела проезжавший в двадцати сантиметрах “БМВ”. Пока водители улаживали инцидент, мы разглядывали глубокую вмятину на бампере чужой машины. У Андрейченко испортилось настроение. “Напишите об этом, пожалуйста: “Андрейченко в Париже разбила “БМВ”, — сказала и надолго замолчала. А потом вдруг засмеялась: — Я как ребенок. С широко распахнутыми глазами. С детскими порывами... — Достала зеркало, накрасила губы: — Давайте дальше”.

— Вас в Америке не мучил комплекс никому не известной актрисы: в СССР вы были звездой, а там ведь пришлось начинать с нуля?

— О, это очень сложно. Это о-о-очень сложно. Как объяснить? Ведь я столкнулась с американской индустрией. Это не индустрия художественного фильма, а индустрия развлечений, вы понимаете, о чем я говорю? Так вот, я уехала как раз от индустрии художественного фильма в индустрию развлечений. Шоковая ситуация. Ровно полтора года в Голливуде я брала уроки профессионального английского, работала с лучшими педагогами по удалению акцента, изучала дыхательную гимнастику, занималась профессиональным спортом с личным тренером. И была очень несчастна: мне казалось, что жизнь закончена, ведь я полтора года сидела в Голливуде и не работала! Но только теперь я могу сказать, что это один из самых счастливых периодов в жизни, потому что у меня была возможность заниматься Наташей. Подарить ей эти полтора года: что-то узнать, что-то изучить...

А потом позвонили от моего учителя, Сергея Бондарчука, который собирался снимать “Тихий Дон”. И пригласили на роль Дарьи. Я радовалась как ребенок. Только фильм-то не вышел. Он лежит в банке в Лондоне. Туда летали и Ирина Константиновна (жена Бондарчука Скобцева. — В.С.), и Гусинский — пытались его выкупить. Безрезультатно. Одновременно я получила приглашения на пробы в два американских фильма — “Сталин” с Шеллом и “Товарищ на лето” с Негодой. Я очень хотела сниматься в “Сталине”. Но, увы, ничего не вышло, я уже подписала контракт на “Тихий Дон”.

— Как вам давались первые кастинги в Америке?

— Я очень переживала. Мне было так трудно, я даже вам объяснить не могу. Я готовилась, я учила текст, я разбирала роль. Но я всегда была такая, какая есть, несу то, что у меня есть, не пытаюсь себя изменить — такой вот русский вариант. Может, меня слишком много? Но я никогда этого не боялась. А сло-о-ожно было! Школа, как я говорю, “мордой об асфальт” — многому учит.

— Какой же первый урок она вам дала?

Наталья молчит. Закуривает. Потом говорит:

— Очень трудно получать отказ. Понимаете? Это очень болезненное чувство. Очень болезненное.

— В России вам никогда не отказывали?

— Именно так. Я об этом никому еще не рассказывала: чтобы никого никогда не обидеть, я все держу при себе. Первой моей картиной считается “Степанова памятка” по сказу Бажова “Малахитовая шкатулка”. Но до “Памятки” был фильм Евгения Ташкова “Нетерпимость”, где меня утвердили на одну из главных ролей и вызвали в Кострому. Я сидела там три недели и не могла понять, почему меня не снимают. Знаете, в 17 лет, после первого курса, наивная девочка — столько ожиданий! А потом вдруг приехала актриса Ирина Муравьева и стала сниматься в моей роли. Я ничего не поняла. До сих пор помню те ощущения: подержали, как тряпочку, три недели, приехала актриса, которую ждали, и мне сообщили: “Свободны, девушка”. После этого я вообще не хотела сниматься — я никому не верила. И когда ко мне пришли с “Ленфильма” с предложением сниматься в “Степановой памятке”, я заявила: “Я никуда не поеду, даже на пробу. Я вам не верю”. А Бондарчук тогда сказал: “Слушай, это же Бажов. Надо ехать”, — и отпустил меня. Сергей Федорович никого и никогда не отпускал на съемки, и почему он дал мне такую привилегию — не знаю.

— А ведь Хозяйка Медной горы была такой, как сказать, девушкой в теле, совсем не худенькой. Что же случилось потом, как вы преобразились в субтильную Мэри Поппинс?

— Наверное, этот фильм так мучительно пришел ко мне, так тяжело давался... Вы знаете, это такая история... У нас с вами сейчас будет ланч... Потом, я никогда не давала интервью в машине... Я себя нехорошо чувствую, меня укачивает... И еще эта авария с “БМВ”.

— Вы устаете от людей?

— Устаю. И теперь учусь им говорить: “Устала”. Я никогда не хочу обижать людей, но заканчивается это тем, что я очень сильно обижаю Наташу. Поэтому я решила Наташу беречь и буду говорить: “устала”, “не хочу”, “не буду”...

За ланчем мы говорили ни о чем. Например, о голубях, которых в Париже не убивают, а гуманно кастрируют, чтобы они не размножались и не гадили на памятники. Или вот еще говорили о местных кабаре. И о том, где лучше — там, где нас нет, или там, где нам хорошо? За столом нас было девять человек, и иногда Наташу забывали: за огромной круглой поверхностью, утыканной бутылками, приборами, фужерами и цветочными композициями, разговор скользил по краю стола. Я смотрела на Андрейченко: она не пила ни вина, ни шампанского — только воду, но опять курила. Мне кажется, она курила, потому что не знала, чем себя занять, что сказать и куда девать руки. Но, едва к ней кто-нибудь обращался, она обворожительно улыбалась и опять превращалась в жар-птицу: “Да, я сейчас так и живу — два месяца в России, два месяца в Америке. Мне везде хорошо!” А после шоколадного десерта у нее поднялось настроение: “Мы с вами сейчас обязательно закончим интервью”.

Но интервью все не заканчивалось и не заканчивалось. Сначала мы гуляли в парке, где были выставлены старинные авто, и она их фотографировала и фотографировалась с ними, потом к ней кто-то постоянно подходил целоваться и ручкаться, а после мы смотрели балет. И в конце концов все устали. Мы решили поехать обратно в отель, выпить кофе и, может, все-таки закончить начатое. А по дороге заехать в фобур Сент-Оноре, где Наташа накануне видела какое-то сумасшедшее оранжевое манто. “Или, может, ну его?..” — устало спросила она вслух. “Едем-едем, хоть посмотрим”, — уговорила я ее.

— Ваши дети говорят по-русски?

— Конечно, обязательно! Я старюсь, чтобы они не забывали язык. Но я не всегда разговариваю с ними по-русски — иногда удобнее даже по-английски. Настя (ей 14. — В.С.) очень любит прыгнуть ко мне и поболтать по-английски. Раньше у нас в доме работала помощница русская, а теперь приедет американка. Ну ничего, мне зато хорошо: сейчас вернусь и сразу окунусь в языковую среду. Без-акцэ-э-энтную. Ой, нужно позвонить им, сказать, чтобы не забыли купить корм для Зимбы, для кота... А я завтра утром лечу в Женеву, навестить сынишку (Мите уже 20. — В.С.), он учится гостиничному менеджменту — там самая престижная школа. Надо поехать его поддержать. Правда, он до сих пор не звонит, и где его найти — не знаю. Макс говорит, Митя живет в отеле “Bellevue”. Обалдеть. Не где-нибудь, не дома — он живет в отеле! Ничего, я узнаю его номер телефона. Сын, конечно, в курсе, что я приезжаю. Но он сейчас в таком возрасте, что может запросто исчезнуть. Я не обижаюсь: молодо-зелено. Они всегда рядом, когда им плохо. А когда им хорошо, они про тебя и не помнят. Или звонят, когда им от тебя что-то нужно. В основном деньги. Это грустно осознавать, но что поделать? Жизнь такая. Вот Насте никогда ничего не нужно. Ни денег, ничего. Но Настя очень любит ходить за косметикой. Вот тут она себе ни в чем не отказывает.

— С мамы пример берет?

— Мама косметикой как раз не пользуется.

— Вы приезжаете в Россию всей семьей?

— Не всегда. Этим летом у Насти — она учится в актерском институте — были спектакли в конце августа, не получилось состыковаться. Но уж когда мы вместе, очень любим выбираться на природу: в Москве — к друзьям на дачи, в Америке — на океан. Еще у нас много природы в Австрии, на ферме.

— А вот как это — владеть по всему миру недвижимостью: иметь в каждом доме комплект одинаковых любимых вещей, держать домработниц и приезжать туда раз в год?

— Тяжело ею владеть. Как Максимилиан сказал однажды в интервью: “Да, у меня и там и там, все это так сложно, но я этим не занимаюсь — слава богу, у меня есть Наташа”. Вы только представьте: в одном месте восстановил, приехал в другое место — там все разрушилось. Потом едешь в третье место, там опять неполадки... Смотрите, как красиво — Эйфелева башня. Как мне хочется посмотреть ее, но ведь все время работа, ничего не вижу. А вам не кажется, что Москва освещена лучше, чем Париж? Если бы у нас еще с трафиком, с движением машин, разобраться!

— Про Америку вы как говорите — тоже “у нас”?

— Нужно подумать. Да. Я и в Париже чувствую себя дома, “у нас”. Я чувствую себя везде дома — и в Европе, и в Америке, и в России. Я уже привыкла.

— Так вышло сразу?

— Ну что вы! Я шла к этому очень долго. Никогда не забуду, как после замужества старалась жить по советскому паспорту, да еще и с КГБ тогда были проблемы. 19 лет назад, когда мы с Максом познакомились, время было другое, у власти — Черненко—Андропов, и с иностранцами, естественно, бегать не позволялось. Да что там, я когда ходила к своими преподавателям в гостиницу “Космос” английским заниматься для “Петра Великого”, у меня была карточка специальная, которую милиционер на входе и выходе проверял. А я себя вела весьма открыто. И когда мы поженились, меня просто попросили навсегда покинуть страну. Я тогда сказала, что эту страну не покину никогда. И не покинула. У меня там дом, я там родилась, у меня там половина жизни! (Напомню, говорили мы в Париже. — В.С.)

— Как долго вы пытались зарегистрировать отношения с Шеллом?

— Год, может быть. Может, чуть больше. Было столько бумаг! Макс ждал какие-то швейцарские подтверждения (Максимилиан родился в Австрии, но в 1938 году родители увезли его из нацистской страны в Швейцарию. — В.С.). А вы не знаете, зачем нужно свидетельство о браке? И что с этой ксивой? Меня часто спрашивают: как ты 19 лет живешь без свидетельства?.. Ой, посмотрите, какой костюм в витрине! Я не люблю черный, но тут что-то потрясающее: это шифон — костюм будет весь лететь при ходьбе. Мне очень нравится!

— Я заметила, вы любите оранжевый. И манто, за которым мы едем, тоже оранжевое.

— Я вообще люблю цвет. Потому что хотя бы в одежде должна быть радость. А то ходят, как черные вороны. Вы видели новые коллекции? Это же черный, серый и коричневый цвета! Нет, я не хочу быть частью этой массы...

С оранжевым манто вышла накладочка: воскресенье, магазин уже закрылся. Мы долго разглядывали манто через витрину, а потом плавно перешли к витрине Гальяно. “Посмотрите, какое пальто бирюзово-золотое — 17 тысяч евро. Кому позвонить, чтоб подарили?..” — смеялась Наташа. Вы хотите знать, что мы делали в фобур Сент-Оноре — улице самых роскошных бутиков Парижа, которые к этому часу были закрыты? Мы рассматривали. До мельчайших деталей, до каждой пуговки. Женщины мы в конце концов или нет?! И разговор наш перестал быть разговором — так, обрывки фраз, междометия, мимика и жесты.

Но я все же спросила про Мэри Поппинс (которую, как утверждал ее друг, она считает самой-главной-ролью-жизни): “А как вы все-таки стали Мэри Поппинс?”

— Ой, Викочка! Я никогда об этом не говорила. Просто судьба, но борьбы за роль вышло очень много. Всей правды я все равно сказать не могу, потому что уже утвердили другую актрису, и никому не хочу сейчас больно делать. Могу сказать, что, наверное, моя жизнь после этого фильма изменилась. Хотя заметить эти изменения и оценить их в полной мере я тогда не смогла. Я, знаете, человек очень рабочий. Никогда не забуду слова Квинихидзе, режиссера фильма: “Что ты делаешь? Куда ты все время несешься? Почему ты все время работаешь? Останови-и-ись, наслади-и-ись успехом. Это же так редко бывает!” Но я его не послушала, потому что в то время у меня была уже другая работа. Работа — вот что для меня всегда самое важное. А останавливаться мне всегда некогда. Я останавливаюсь, только если — Господи, спаси, сохрани и помилуй! — не дай бог, заболеваю. И сижу больная и уставшая — и только тогда понимаю, как загнала Наташу...




Партнеры