Похороны и парады

9 октября 2003 в 00:00, просмотров: 165

Первая русская революция обошла стороной Красную площадь. Стрельба гремела на Чистых прудах, Арбате, артиллерия била по Пресне. У стен Кремля никто не валил мачты трамвая, не городил баррикады и не убивал. После 1905 года казалось, безумие больше не повторится. Атмосфера заполнялась звоном трамвая и телефона, гудками автомобилей. Модерн вытеснил “русский стиль”. Наискосок от Большого под стеклянной шапкой встал “Метрополь” с картиной “Принцесса Греза” на фасаде…

Пытаясь представить Красную площадь будущего, художники рисовали ее затиснутой небоскребами. Один торчал на месте Охотного ряда, другой на Манежной площади. Транспорт бороздил небо. Над головами прохожих проносились подвешенные к монорельсу составы, обгоняемые вагонами на крыльях. У Минина и Пожарского сталкивались в кучу автомобили, разгоняя прохожих. А на обратной стороне картинки столпотворения такая надпись: “Красная площадь. Шум крыльев, звон трамваев, рожки велосипедистов, сирены автомобилей. Треск моторов, крики публики. Минин и Пожарский. Тени дирижаблей. В центре полицейский с саблей. Редкие пешеходы спасаются на Лобном месте. Так будет через двести лет”. Сочиняя утопии, никто не знал в начале ХХ века, что на Красной площади прольется кровь. Сначала грянула Февральская революция. Она шумела у Исторического музея. Перед ним митинговали, упиваясь свободой. Срывали голоса ораторы всех партий.

“Вся власть Советам!” — взывал к толпе товарищ Макар, посидевший до революции в пятидесяти тюрьмах, побывавший в ссылке на “полюсе холода” в Верхоянске. Им был Виктор Ногин, прежде красильщик мануфактуры. Ему вторил недавний эмигрант, почтенный литератор Михаил Покровский с дипломом историко-филологического факультета Московского университета. Ораторствовал Петр Смидович, инженер электростанции “Общества 1886 года” с партийными кличками Матрена, Василий Иванович, Зыбин, Червинский. Сменяя друг друга, эти три большевика будут возглавлять Московский Совет.

По-видимому, дипломированному историку пришла мысль похоронить погибших в уличных боях у стены Кремля. Такое решение принял совместно с районными комитетами Московский военно-революционный комитет, двадцать дней правивший Москвой. Первая резолюция гласила: “Устроить похороны 12 ноября. Могилы устроить на Красной площади”. Убитых было так много, что потребовалась неделя, чтобы собрать о них сведения, сколотить гробы, разработать маршруты шествия колонн и устроить похороны. Вторая резолюция гласила: “Устроить братскую могилу на Красной площади между Никольскими и Троицкими воротами вдоль стены. Похороны назначить на пятницу, 10 ноября, в 12 дня”.

До тех похорон на Красной площади летом прошел молебен и крестный ход в поддержку генерала Корнилова. Он требовал “немедленного разгона всех комитетов и советов”. В статусе “спасителя России” генерал направился к Иверской часовне поклониться иконе Богоматери. А на Лобном месте священники московских церквей выставили иконы и призывали народ не слушать сатанистов, поддержать генерала.

Небо молитвам не вняло. По Красной площади двинулся вечером 27 октября отряд солдат. Перед Историческим музеем путь им преградила цепь юнкеров во главе с полковником.

— Сдать оружие! — приказал полковник. А когда команде не подчинились — выстрелил в предводителя роты солдата Евгения Сапунова. Он вступил в партию большевиков после Февральской революции. В последнем письме из Москвы в деревню, где его ждали четверо детей, писал отцу: “…все может быть, но что делать. Если погибну, то будут помнить дети, что отец их весь свой век боролся за поруганные права человека и погиб, добывая свободу, землю и волю”. Оказывается, за “права человека” задолго до правозащитников выступал “человек с ружьем”, рядовой 303-го Сенненского полка…

Рота со штыками наперевес пошла на прорыв. В бою погибли и были ранены 47 солдат. Сколько юнкеров они уложили, “добывая свободу, землю и волю”, — сведений нет. Это был первый бой в Москве, за которым последовали другие, столь же кровавые. Так состоялось первое действие трагедии грядущей Гражданской войны. По словам американского журналиста коммуниста Джона Рида, то были “десять дней, которые потрясли мир”. Так же называлась его книга о революции, позднее официально названной Великой Октябрьской. Из десяти дней семь шли в Москве бои с применением пулеметов и пушек. После Чумного бунта вновь пролилась кровь на камни Красной площади.

Сотни гробов с телами белых — юнкеров и офицеров — отпели в церкви Большого Вознесения у Никитских ворот. Оттуда их отвезли на Ваганьково. Сотни гробов красных — солдат, рабочих, студентов — понесли к Красной площади. Благодаря газетам и Джону Риду мы знаем, что произошло тогда в Москве. В день похорон остановились трамваи, закрылись по приказу ВРК все заводы и фабрики, театры и кинотеатры, магазины и увеселительные заведения. “Весь долгий день до самого вечера шла эта траурная процессия. Она входила на площадь через Иверские ворота и уходила с нее по Никольской улице. То был поток красных знамен, на которых были написаны слова надежды и братства, ошеломляющие пророчества. И эти знамена развевались на фоне пятидесятитысячной толпы, а смотрели на них все трудящиеся мира и их потомки отныне и навеки”.

Впервые по Красной площади шел ход не с крестами и хоругвями, а с красными знаменами. Такого многолюдного шествия с оркестрами и знаменами площадь не знала. В две вырытые между рельсами трамвая и стенами Кремля братские могилы опустили в тот день, по одним данным, 238 красных гробов, а по другим — намного больше. Землю засыпали всю ночь до утра.

“Кирки и лопаты работали с лихорадочной быстротой, — читаем у Джона Рида. — Все молчали. Над головой небо было густо усеяно звездами, да древняя стена царского Кремля уходила куда-то ввысь”.

“Здесь, в этом священном месте, — сказал студент, — самом священном во всей России, похороним мы наших святых. Здесь, где могилы царей, будет покоиться наш царь — народ”.

Эта мысль вдохновляла не одного студента. Командовавший “красными войсками” в 27 лет Александр Аросев (будущий посол CCCР и “враг народа”, неизвестно где погребенный) писал: “Казалось, стены Кремля, в котором испокон веков хоронили царей, поднялись, стали выше, они как бы гордились, что им доверили беречь прах революционных бойцов”. Так возник некрополь, “красный погост”, возмущающий сегодня “правые силы”, готовые сбить звезды с башен Кремля, предать земле Ленина, перезахоронить урны с прахом в стене, 238 “красных гробов” и все другие, закопанные вслед за ними. Но можно ли это?

Вскоре мимо могил 9 января в память убитых перед Зимним дворцом в день Кровавого воскресенья под звуки “Интернационала” прошла большая демонстрация, — очевидно, первая в советской Москве. А когда на Красной площади начался митинг — с Верхних торговых рядов ударил пулемет. Убитых похоронили в свежих братских могилах.

Два месяца спустя из Петрограда тайно переехало “рабоче-крестьянское” правительство во главе с Лениным. Телеграфисты — “Всем! Всем! Всем!” — передали новый “адрес для сношений” с правительством России: “Москва, Кремль”. С тех пор Красная площадь стала ареной похорон и политических демонстраций одной правящей партии. Их умели и любили проводить большевики, научившиеся выводить народ на улицы задолго до захвата власти.

Прежде чем впервые публично выйти на Красную площадь 1 мая 1918 года, Ленин с товарищами свалил стоявший на территории Кремля большой крест на месте убийства великого князя Сергея Александровича. Тогда еще полный сил и энергии вождь мирового пролетариата поднялся на высокую стену Кремля и, стоя между зубцами, смотрел, как на площадь под красными знаменами и призывами к мировой революции стекались со всей Москвы люди. Шли колонны пролетариев, готовых по его зову соединиться с братьями по классу. Как свидетельствует сопровождавший вождя управляющий делами правительства: “Владимир Ильич, радостный, ходил по широкому проходу стены, часто останавливался между ее зубцами и смотрел пристально на площадь”. Увидев над головой циферблат с неподвижными стрелками, захотел посмотреть, как устроены куранты, и поднялся в башню.

— Надо бы, чтобы и эти часы заговорили нашим языком! — сказал Ильич в адрес механизма, переставших играть марш Преображенского полка и гимн “Коль славен наш Господь”.

В те минуты над куполом бывшего Сената, где обосновалось правительство большевиков и социалистов-революционеров и оборудовали в бывшей квартире прокурора квартиру Ленину, подняли красный флаг. Часы отремонтировали спустя два года, и тогда они заиграли другую музыку — “Интернационал” и траурный гимн “Вы жертвою пали в борьбе роковой”.

Духовые оркестры играли эту музыку и в Первомай 1918 года, в который, говоря словами поэта, состоялся праздник со слезами на глазах. Над братскими могилами водрузили приспущенные красные знамена. По проекту известных архитекторов братьев Весниных, будущих авторов Днепрогэса, напротив Сенатской башни подняли высокую трибуну. Перед ней проходили колонны районов и военные отряды, пешие и конные. Лошади тащили орудия с царскими гербами. Над толпой летал аэроплан и сбрасывал листовки. В разных концах площади выступали на платформах грузовиков и на трибунах, надрывая голоса, пламенные ораторы, говорившие без бумажки. Недостатка в трибунах партия тогда не испытывала. Две речи произнес в тот день Ленин. Одну — у памятника Минину и Пожарскому, а другую — у Исторического музея. То были его первые выступления на Красной площади, завораживающие толпу. (Ленин владел искусством массового гипноза, каким владели в Европе Гитлер и Сталин.)

От стен Кремля военные прошли к Ходынскому полю. Туда направился в машине из царского гаража Ильич с женой и младшей сестрой. На том плацу царской армии прошел вечером первый военный парад Красной Армии. Над Лениным летал, демонстрируя фигуры высшего пилотажа, летчик-испытатель Борис Россинский. Будучи шеф-пилотом вождя Красной Армии Льва Троцкого, он поднял его в небо. То же самое летчик предложил совершить Ленину. Но полетать ему не позволили Крупская и Мария Ильинична. Знаю эту историю со слов самого Россинского.

То был пилот от Бога, в небо поднимался до старости, обучил многих, в том числе Михаила Громова, летать. Ни разу не попал в аварию. На дверь с надписью на медной табличке “Заслуженный пилот-авиатор СССР Борис Илиодорович Россинский” я набрел в одном из переулков Арбата, где под охранной грамотой Ленина пилот доживал свой долгий век в особняке без соседей по квартире. Дом напоминал музей истории воздухоплавания. Там я узнал много интересного. Но службу шеф-пилотом Троцкого бесстрашный авиатор скрыл от меня.

На Ходынском поле Ленин вспомнил о встрече с летчиком на аэродроме под Парижем, где тот учился летать у самого Блерио. И назвал старого знакомого в шутку “дедушкой русской авиации”. Что далеко не соответствовало действительности. Россинский, однако, эти слова воспринял вполне серьезно и везде, выступая по стране с показательными платными полетами, представлялся в афишах соответственно словами Ильича. В результате чего нарвался на хлесткий фельетон, где Давид Новоплянский, другой мой хороший знакомый, выдающийся журналист, назвал его “дорогим дедушкой”. На склоне лет под барабанный бой всех газет, включая ту, что опубликовала фельетон, по воле Хрущева старейшего русского летчика без прохождения кандидатского стажа приняли в КПСС. Это вызвало гневное письмо в ЦК и редакции газет старых большевиков, не забывших, кто служил в Красной Армии шеф-пилотом “Иудушки Троцкого”.)

Первый военный парад на Красной площади прошел 7 ноября 1918 года. Накануне того дня “Правда”, ликуя, вещала: “Первый праздник за тысячу лет — рабоче-крестьянский праздник. Первый! Он должен быть отпразднован как-то особенно, чтобы совсем не было похоже на то, как раньше устраивались празднества. Должно быть сделано как-то так, чтобы весь мир видел, слышал, удивлялся, хвалил и чтобы обязательно люди во всех странах захотели сделать у себя то же самое”. То есть революцию.

Что же было такое особенное? На Красной площади при стечении народа сожгли чучело царя, кулака, самогонщика, попа. К тому времени Николая II с женой и детьми расстреляли в подвале, а всех попавших большевикам в руки Романовых живыми сбросили в шахту. Что еще необыкновенного? “Каждая колонна профсоюзов несла эмблему труда своей профессии: печатный станок, калач, гаечный ключ, молот и т.д. На украшенных гирляндами и красными лентами автомобилях везли детвору, всюду алели знамена и транспаранты. Над площадью кружили аэропланы, за которыми тянулись хвосты листовок…”

В тот день Ленин открыл мемориальную доску в память погибших год тому назад. Ее прикрепили к Сенатской башне. Выполнил доску из гипса и цемента Сергей Коненков, успевший до революции стать академиком и действительным статским советником. По его описанию, крылатая фигура Гения олицетворяла Победу. В одной руке Гений держал красное знамя, в другой — пальмовую ветвь. Гений напоминал ангела, а доска — большую икону. По случаю торжества Сергей Есенин написал стихи кантаты, начинавшейся словами: “Спите, любимые братья, снова родная земля / Неколебимые рати движет под стены Кремля” Так оно и было. К тому времени Красная армия насчитывала восемьсот тысяч штыков. Войска и колонны демонстрантов шли несколько часов. Спустя две недели прошел еще один парад, по случаю Дня красного офицера. Перед Лениным и его соратниками маршировали курсанты, будущие офицеры.

С тех пор на Красной площади проходили военные парады и демонстрации. В мае 1919 года на Лобном месте Ленин открыл памятник “Степан Разин с ватагой”. Из дерева изваял разбойников все тот же Сергей Коненков, не успевший за год разочароваться в новой власти. От нее он сбежал позже в Америку. В тот день вождь трижды выступил в разных углах Красной площади, убеждая слушателей, что “заложенное нами здание социалистического общества — не утопия. Еще усерднее будут строить это здание наши дети”. Все это дало основание Маяковскому написать: “Здесь каждая башня Ленина слышала, / За ним пошла бы в огонь и дым”.

По сторонам Сенатской башни с образом аллегорического Гения появились вполне реалистические портреты давно умершего Карла Маркса и живого Ленина. Как видим, культ Ильича начали строить, когда он еще здравствовал. В том же мае 1919 года прошел еще один военный парад резервов Красной армии. Последний раз вождь выступал на Красной площади во вторую годовщину революции. Больше ему не суждено было ораторствовать здесь.

В “незабываемом 1919 году” похоронили Якова Свердлова, главу законодательной власти большевиков. Так рядом с братскими могилами рядовых революции начали хоронить вождей. Сюда Ленин пришел год спустя за гробом заведующей женским отделом ЦК партии, давней подруги Инессы Арманд, любившей его до последнего вздоха. Ильич, как свидетельствовали очевидцы, не скрывал слез, когда опускали давнюю возлюбленную в могилу. На холм лег венок с надписью “Тов. Инессе — от В.И.Ленина”.

В пятую годовщину революции вместо деревянной трибуны появилась капитальная — из красного кирпича. Рядом установили статую рабочего-кузнеца с молотом в руке. Ничего из всех этих монументов не сохранилось на Красной площади — ни доски, ни статуи рабочего, ни “Разина с ватагой”, ни трибуны.

Место трибуны занял Мавзолей Ленина...




Партнеры