Суд да дело

5 ноября 2003 в 00:00, просмотров: 190

Российские судьи родом из прокуратуры, считает известный правозащитник Карина Москаленко У граждан России очень много прав — по Конституции. И практически полное их отсутствие — по жизни. Но если наш человек с таким положением вещей практически смирился, то цивилизованный люд отчаянно сопротивляется.

На 79-й сессии Комитета ООН по правам человека в Женеве собралось несколько десятков уважаемых зарубежных экспертов, встревоженных последними новостями из России. О, мягко говоря, нестандартности нашей Фемиды в цивилизованном мире наслышаны: Страсбургский суд по правам человека завален исками россиян, разочаровавшихся в родном правосудии. Нашему бы руководству обратить внимание на этот тревожный сигнал. Тем более что руководство страны в последнее время сильно озаботилось собственным имиджем в глазах иностранцев. Правительство исправно платит по долгам, президент запросто ручкается с любым мировым лидером, а чиновники выучили языки и научились носить правильные сорочки с запонками. Только вот о главном почему-то в этой суете забыли. О том, что кроме формы есть еще и содержание. А вот оно-то и подкачало...

Все происходившее в стенах женевского дворца Вильсон, где проходила 79-я сессия Комитета ООН по правам человека, сильно смахивало на спектакль. Причем довольно плохо сыгранный. Представительная российская делегация насчитывала аж 25 человек, среди которых был и министр юстиции Юрий Чайка, и даже свежеизбранный президент Чечни Ахмад Кадыров. Они взахлеб, четко следуя расписанной заранее очередности, говорили много красивых слов о соблюдении прав человека, наперебой зачитывая причесанные “рапорты” о выполнении взятых на себя обязательств. А в зале сидели не верившие своим ушам и глазам правозащитники и журналисты, которые прекрасно понимали, чего все эти слова стоят. Получив на руки два доклада: “официальный”, в котором все очень хорошо, и “альтернативный”, в котором все очень плохо, представители ООН сильно удивились. Неужели все эти люди говорят об одном и том же?! А один из них, плюнув на все дипломатические условности, не удержался от вопроса: “Если в докладе все так хорошо, то почему в жизни все так плохо?”

Разочарование международных экспертов можно понять. Последний раз доклад о выполнении Международного пакта о гражданских и политических правах в России рассматривался аж в июле 1995 года. Тогда эксперты комитета были приятно удивлены услышанным: казалось, что человеческая жизнь в нашей стране начала цениться. Вместе с тем они, в частности, попеняли на законодательство, которое “не подкреплялось реальными действиями по защите прав человека”. Комитет выразил серьезную озабоченность и в связи с тем, что, несмотря на то, что Конституция и трудовое законодательство гарантировали равноправие женщин, фактически в стране сохранялась их дискриминация. Было отмечено также, что в государстве не существует надлежащего механизма контроля над условиями содержания осужденных. Комитет, в частности, рекомендовал Правительству России сократить перечень преступлений, за которые предусматривается смертная казнь, а также полностью и без исключений отменить институт прописки.

Когда Россия отчитывалась в прошлый раз, ее слова воспринимали как декларацию о намерениях — и стремление решать проблемы было похвальным само по себе. Теперь ожидалось, что наша делегация сумеет объяснить, почему многие вопросы, на которые обращали внимание международные эксперты, не решаются, и подумать над вариантами. Однако на диалог наша делегация была явно не настроена. На любые вопросы из зала звучал все тот же стандартный ответ “по бумажке” — складывалось впечатление, что мы присутствуем на отчетном собрании 70-х годов.

Известно, что сама процедура приема для рассмотрения заявлений о нарушении прав человека — дело достаточно долгое и сложное. Однако на этой сессии два заявления были приняты незамедлительно — настолько велико было возмущение членов комитета позицией нашей делегации. Примечательно, что оба заявления были в принципе “из одной оперы” — громкого “дела ЮКОСа”. В первом из них отмечалась незаконность обысков и вызова на допрос адвоката Антона Дреля, который представляет интересы арестованного в июне совладельца нефтяного гиганта Платона Лебедева. Напомним, что адвоката вызвали для дачи показаний на своего же подзащитного, что совершенно не согласуется с нормами правового государства, в котором подобные действия в отношении адвоката могут привидеться разве что в страшном сне. Второе заявление касалось находящегося под следствием начальника службы безопасности этой компании Алексея Пичугина, по отношению к которому, по мнению его защитников, применялись психотропные средства.

Факты, свидетельствующие о том, что в России подследственные месяцами находятся в тюрьме, а уголовные дела потом просто разваливаются (это похоже на банальные “акции устрашения”), — не могли не волновать экспертов. О “презумпции невиновности” достаточно много говорили и наши правозащитники, пытаясь всячески обратить внимание на то, что этот основополагающий принцип пакта о правах человека, подписанный и Россией, не выполняется. Вот что рассказала корреспонденту “МК” руководитель Центра международной защиты Карина Москаленко: “Вместо презумпции освобождения людей до суда существует презумпция содержания людей в тюрьме — и тоже до суда. Вот это — проблема! Достаточно написать, что человек обвиняется в совершении тяжкого преступления, — и все, его можно содержать под стражей. Но ведь он же еще никем не был признан виновным! Нет тяжести обвинения — есть тяжесть деяния, а совершение деяния не доказано. Значит, мы одновременно нарушаем и презумпцию невиновности. Вот это — красная нить международного пакта о гражданских и политических правах: право на справедливое разбирательство и право на определенные условия, по которым только и можно содержать человека под стражей. У меня сейчас много подзащитных, которые ищут правду в заграничных судах. Однако прежде чем пойти в международные суды, я хожу в суды российские и вижу, что там происходит. Я читаю эти постановления о заключении под стражу, уповая на то, что судья разберется. А судье показывают синяки, телесные повреждения, говорят, что заключение под стражу вообще незаконно. Но судья на это просто не реагирует, даже имея письменное заявление. Он просто забывает даже упомянуть об этом в своем постановлении. Боюсь, что наши судьи все больше и больше укрепляются в такой привычке... Раньше прокуроры штамповали заключение под стражу. Наши судьи генетически связаны с прокуратурой. Вы заметили вопрос одного из членов комитета о порядке привлечения и отзыва судей? Обратите внимание: откуда пришли наши судьи? Кто это — бывшие адвокаты? Нет, адвокатов мы в свой клан вообще не принимаем и по большому счету не воспринимаем. Ни когда мы выступаем в суде, ни когда мы говорим вот эти вот самые глупости о Европейской конвенции, о европейском суде, которые теперь, оказывается, не глупости, а очень даже здорово записаны в постановлении пленума Верховного суда от 10 октября 2003 года. И сегодня ими козыряла российская делегация. А сколько лет мы говорили судьям буквально эти же слова? А они отвечали: “Вы не уважаете российский суд”. Да нет, уважаем, потому что хорошему российскому судье бояться европейского суда нечего! Европейский суд — его инструмент, его механизм, его документы — это то, что помогает работать судье, у которого нет никакой задней мысли, никакой заинтересованности, никакой попытки вытянуть слабое обвинение, спасти его во что бы то ни стало”.




Партнеры