Был только миг...

14 ноября 2003 в 00:00, просмотров: 245

— Холера! — произнес ломкий мальчишеский голос, когда я постучала в дверь. И эта грубая “холера” совсем не вязалась с историей дома и святостью его прежнего жильца. Именно здесь, за Вислой, на улице Тынецка, 10, в двухэтажном доме из серого камня во время нацистской оккупации жил Кароль Войтыла, известный теперь всему миру как Иоанн Павел II. И с этим старым краковским домом связана недолгая, но очень яркая и опасная часть его биографии — театральная.

По следам театрального прошлого великого католика в Кракове прошла обозреватель “МК”. Эти следы — реальные, мистические, грешные и святые — путались. На поиски их ушло немало времени.

Только свиньи сидят в кине

Краков — каменный и с кривыми улочками. Булыжные мостовые, островерхие крыши и башни, которые съедал осенний туман, падавший на город ближе к ночи. Он нагло отгрыз фрагменты Мариацкого костела и голову памятника Адама Мицкевича по самые плечи. Эта белесая туманная тотальность, спеленавшая город, придает миру зыбкость. А было прошлое или не было?

Ах, пани, панове!.. Было все — и отряды немецких солдат с автоматами, и облавы с воплями разбегающейся толпы, и арест профессоров Ягелонского университета. И разрушение памятника Мицкевичу — символа польского свободомыслия. Был — и Кароль Войтыла, тогда еще не помышлявший о карьере священнослужителя, а читавший стихи великих польских романтиков в подпольном театре “Рапсодичный”.

Здесь следует пояснить, что такое подпольный, или конспиративный театр. Во время войны их в Польше было немало — только в Варшаве тридцать и восемь в Кракове. Маленькие труппы из профессионалов, полупрофессионалов и любителей, почти без декораций, собираются каждый раз на разных квартирах и разыгрывают представления. Конспирация соблюдается тщательная. Театр “Рапсодичный” (в переводе — подобие стиха, близкое к оде), созданный доктором Мечиславом Котлярчиком в 1941 году, один из самых сильных и известных в Кракове. Несмотря на то что труппа насчитывает всего несколько человек, играли и репетировали по семи адресам. С 1941 по 1944 год они подготовили 11 спектаклей (семь выпустили, четыре — нет), которые посмотрело около 500 зрителей. Один из артистов — молодой рабочий каменоломни Кароль Войтыла.

На сегодняшний день от “Рапсодичного” в живых осталось несколько человек: Кароль Войтыла в Ватикане, Халина Квятковска и Данута Михаловска — в Кракове. Я разыскала последних. Им уже за 80. Квятковска, аккуратная, подтянутая пани, сидящая передо мной в театральной школе, оказалась родом из городка Вадовице — из того же, что и Папа.

— В Кракове немцы разрешили один театр — “Повшехне”, и там играли только комедии Александра Фредро. Они хороши, но не в военное время. Поляки бойкотировали его. Вообще все было на немецком языке, на польском — только пропаганда. В одном кинотеатре крутили немецкое кино, а поляки на заборах по ночам писали: “Только свиньи сидят в кине”.

— Опасно было работать?

— Знаете, при коммунистах после войны было опаснее — они несколько раз закрывали “Рапсодичный”. Может, это я так сейчас говорю, когда физической опасности нет, но вообще мы конспирацию соблюдали строго. Если кто-то чувствовал, что за ним следят, он месяц не появлялся в театре.

Риск действительно был огромный и для зрителей, и для артистов. В городе постоянно шли облавы, так называемые лапанки, начались казни — первая публичная состоялась в 1942 году, и она потянула цепь других публичных убийств. Университетских профессоров, художников, артистов арестовывали, и около 200 из них были отправлены в Освенцим. Запретили польскую литературу. И в такой обстановке по вечерам в разных местах города поднимался занавес, начинался театр. Аскетически скромный, он держал дух нации. Артисты словом помогали полякам оставаться поляками, людям — людьми.



Почувствуйте разницу в менталитетах

Больше всего меня потрясает тот факт, что за время работы театра “Рапсодичный” (впрочем, как и в других труппах Кракова) с начала оккупации и до января 45-го года, когда войска 1-го Украинского фронта вошли в Краков, в театре не случилось ни одного предательства.

— Я не понимаю, почему вас это удивляет, — говорит Михаловска.

Поляки не удивляются тому, что среди зрителей и артистов подпольного театра не было предателей, что озадачивает русских, как раз привыкших в трудные времена к предательствам даже в собственных семьях.

— Понимаешь, разница в менталитетах, — объясняет мне известный кинорежиссер, мастер исторических фильмов Ежи Хоффман. — Мы, 200 лет борясь за независимость, научились верности, а вы за несколько лет после революции у себя все сломали.

Подпольный театр Польши помнит лишь единичный факт предательства — в Варшаве. Участники движения Сопротивления, когда вычислили артиста-иуду, тут же его расстреляли. В Кракове такого не было.

— Но если вы были так уверены в своих товарищах, то откуда такая уверенность в зрителях? Откуда вы знаете, кто приходил на квартиру, где играли спектакли? — спрашиваю я.

— Зрители — это были наши друзья. Друзья приводили своих друзей. Конечно, их никто не проверял, но мы как будто делали одно дело.



Прекрасная дикция — не для каменоломни

А каким в то время был Кароль Войтыла? И что он представлял из себя как артист? Может быть, был заурядным любителем, у которого хватало смелости выступать во время войны? А после нее остался бы рядовым артистом, каких немало?

Каролю Войтыле в начале войны было 19 лет. Его физический портрет того времени — строен, сухопар, светел лицом. Работал в каменоломне, играл в футбол, катался на горных лыжах. Его несложно представить на фоне занавеса с бледной маской поэта, читающего из классиков — Мицкевича, Словацкого, Норвида...

— Кароль был одарен прекрасным голосом, незаурядной дикцией, — говорит Халина Квятковска. — Я бы сказала, он был актером интеллектуальным, все роли пропускал через интеллект. И каждая была все глубже и глубже. Такой одаренный парень был.

— Как вы считаете, после войны, останься он в театре, он стал бы хорошим актером?

— Нет, не хорошим. Наверняка — блестящим. И сейчас, когда я вижу его, я вижу, как он пользуется тем, что приобрел тогда. Теми же средствами во время проповеди, в своих диалогах с паствой. Все это он умеет благодаря практике в “Рапсодичном”.



Репетиции в “Катакомбах”

А вот и дом, где с 1939 по 1943 год жил будущий Папа. Улица за Вислой — тихая, да и весь квартал, где находится дом, скорее похож на элитный дачный поселок физиков, а может, и лириков, в лучшие для них времена. Дом из серого камня в два этажа, сетка-рабица огораживает небольшой сад возле него.

— Холера! — говорит ломкий мальчишеский голос, когда я постучала в дверь, не найдя звонка. Эта грубая “холера” как-то не вязалась с особенной историей этого дома и святостью его прежнего жильца.

Но дверь все-таки открыли, и на пороге появилась пани в розовом, несколько неряшливом халате, из-за спины которой выглядывал ушастый подросток. Ее облик окончательно развеял надежду увидеть музей в этом странном доме.

— Да, здесь жил Папа, — скорей устало, чем радостно подтвердила дама, передергивая плечами от вечерней сырости. — Теперь это государственная квартира, и я с детьми живу здесь уже восемь лет. Детей четверо, воспитываю одна. Да, ходят журналисты, все расспрашивают.

— А можно посмотреть квартиру?

— Нет, не стоит. Здесь все теперь переменилось. Лучше сад посмотрите.

Артисты “Рапсодичного” вспоминают, что комната низкого первого этажа, которую занимал Войтыла, была бедная, убогая и в театре ее называли катакомбами. В “катакомбах” репетировали спектакли по средам и субботам и старались разойтись до комендантского часа. Сюда переехал Котлярчик, когда его брата, тоже артиста, вместе с другими отправили в Освенцим. И тогда Войтыла предложил своему режиссеру перебраться на улицу Тынецка. Здесь они много говорили о театре вообще и о “Рапсодичном” в частности. Котлярчик формулировал принципы театра и актерской игры. Они были чрезвычайно строги: артисты — это монахи. А театр — никаких поз, роз, фальшивых слез. Он — как комментарий к великой запрещенной немцами литературе. И никаких декораций, причем не по причине бедности, а скорее из принципа. Только занавес, на котором бледная маска поэта и свеча...

И именно в этом доме Котлярчик целую ночь уговаривал своего любимого артиста не оставлять театр, когда тот принял решение уйти в церковь.



Как люди близости алчут...

Что же произошло в разгар войны, в период самой активной жизни театра и жизни артиста Кароля Войтылы, что он решил все круто изменить и оставить театр? Какой был импульс? Что повлияло? Может, неудачная любовь?

— Нет, Кароль не был замечен ни в каких любовных связях. Некогда ему было: работал, чтобы выжить, а потом театр, репетиции, — уверяет меня Квятковская и с возмущением сообщает, что только немцы задавали подобный вопрос.

— Он был добрый, сердечный, но очень закрытый, — подтверждает ее коллега Михайловска.

На эту интимную часть жизни Иоанна Павла II никто не может и по сей день пролить свет. Разве что его драма “У лавки ювелира”, написанная им в 1960 году. Там есть такие слова.

Слава вину в человеке,

Человек — это любовь...


Как же алчет человек чувства,

Как люди близости алчут...


Тело — его проницает мысль,

не успокаиваясь в теле, —

и его проницает любовь.

Тереса, Анджей, ищите

в телах своих прибежище мысли;

покуда они есть,

прибежище любви ищите.

В этом тонком, нестандартном лирико-философском труде чувствуется и личный опыт, и зашифрована какая-то тайна. Как и в его этическом исследовании “Любовь и ответственность”. Как-то много лет назад на встрече со студентами в Варшаве Папа как будто признался, что во время войны его возлюбленная, еврейка из Водовиц, погибла от туберкулеза. Но это объяснение скорее красивое, чем правдивое.

Но есть история, которая в немалой, если не в главной степени повлияла на уход артиста из театра в лоно церкви.



Грешник для святого, святой для грешника

— Художник Адам Хмелёвский — вот кто все решил, — говорит мне режиссер-документалист Яцек Шен, ныне директор театра “Богатела” в Кракове. — Я даже хотел снимать про это фильм. Но при коммунистах мне этого не разрешили.

Итак, что это была за личность — пан Хмелевский, сыгравший в судьбе Папы столь важную роль? Узнав об этом человеке из XIX века, можно только поразиться, как грешник мог стать образцом для такого, можно сказать, чистого душой и помыслами человека, как Войтыла.

Адам Хмелёвский — красавец, известный выпивоха, бабник, гуляка, но патриот. Участвовал в восстании 1863 года против царской России, где потерял ногу. Однако физическое увечье придавало его красоте нечто героическое. Позже изучал живопись в Мюнхене, вел богемную жизнь, устраивал кутежи. Считался мастером шантажа и вымогательства. Так, когда для попоек с друзьями Адаму не хватало денег, он шел в казино и дожидался выезда богатого игрока, который возвращался в экипаже, разумеется, не с законной супругой.

Завидев лошадей, Хмелёвский бросался под коляску, выставлял деревянную ногу и изображал несчастный случай. Чтобы “жертва” не поднимала крик, от нее откупались большими деньгами, и многодневная пирушка была обеспечена. Вернувшись в Краков, Хмелёвский продолжал вести прежнюю жизнь. Но однажды... однажды кутила возвращался с очередной попойки домой, забрел в так называемую согревальню, где обычно ютились бездомные. И вдруг увидел, что многие из этих людей больны червятницей, то есть у них черви в ранах. Это на него произвело такое впечатление, что в один момент он перерешил всю свою жизнь — надел рясу и, не будучи монахом, остался вместе с этими людьми. Позже он наладил производство сначала печенья, а потом мебели. И несчастные там работали.

Хмёлевский больше не вернулся к светской жизни и ушел в монастырь. Занимался бездомными, несчастными и больными, раз и навсегда решив служить добру не через искусство, а непосредственно.

Вот такая история, и она напрямую связана с Иоанном Павлом II. На это указывает и его пьеса “Брат нашего Бога”, написанная Папой о святом грешнике Хмелёвском. Интересно, что картина художника “Христос с закрытыми глазами” хранилась в одном из музеев Киева, и монастырь в течение многих лет безрезультатно пытался ее приобрести. Наконец, говорят, что Войтыла, будучи уже в сане, заказал картину “Ленин среди гуралов” (гуралы — население в Польше, проживающее в горах). И только тогда обмен состоялся.



К добру не через красоту

— Нет-нет! История с Хмелёвским не имела решающего значения для Кароля, — утверждает друг юности Войтылы ксендз Мечислав Малиньский. Они вместе жили в Водовицах, вместе учились читать молитвы в Кракове, и ксендз единственный, с кем Папа до сих пор один на один завтракает и обедает в Ватикане.

Ксендз принял меня в небольшом монастыре в центре Кракова. Аудиенция длилась полчаса и окончательно пролила свет на вопросы моего поиска.

— В 1940 году Кароль хотел быть и был актером и писателем. Я же изучал станкостроение. И я, и он абсолютно не думали, что станем священниками. Но однажды познакомились с паном Яном Терановским. Не то что мы познакомились, а он нас подцепил, то есть был инициатором нашего знакомства. Терановский спросил у нас: “Не хотите принадлежать к кружку “Живые четки”?” В каждый кружок входило по 15 человек, и с каждым из них он раз в неделю имел часовой разговор. Это был курс — как молиться.

— Как долго это продолжалось?

— Несколько лет. И в течение всего времени у нас нарастала мысль, чтобы стать священниками. Войтыла в то время находился под большим влиянием Котлярчика, а тот учил, что актер — это как священник, то есть ведет человека к добру через красоту. И Кароль был на это закодирован. Но после встречи с Терановским он понял, что нет необходимости идти к добру через красоту, через актера и искусство, а можно непосредственно. Он осознал это окончательно в тот момент, когда каждый из нас получил по 15 учеников и вел их так же, как Терановский нас. Он понял, что можно быть пастырем душ, иметь влияние на человека и вести его к добру.

— Были ли сомнения при расставании с открытой светской жизнью, тем более с театром?

— Случилось так, что Котлярчик предложил Войтыле роль в новом спектакле. “Нет, не возьму”, — сказал он. “Почему?” — “Я решил стать священником”, — ответил Войтыла, и всю ночь Котлярчик убеждал его, что это глупость. “Ты как актер своим искусством будешь влиять на самые интеллектуальные круги, на разных людей, а как священника тебя бросят в глухомань, где твой удел — учить детей и исповедовать старых бабок”. И все же Кароль ответил: “Нет”.

— Но, будучи молодым, сильным человеком, он отдавал себе отчет, что придется, например, отказаться от плотской жизни?

— Было непросто. Но идея того, что мы хотим делать добро, была настолько сильна, что мы пошли за ней. Отказались от всего, что несет светская или плотская жизнь. История художника Хмелевского не имела на Войтылу решающего значения. Сначала был Терановский, а потом уже он.

Самое интересное, что человек, так повлиявший на Иоанна Павла II, даже не был ксендзом. Терановский был всего-навсего портным. Почти альбинос — белые брови, белые ресницы — и всегда как-то нелепо улыбался.

— Я не любил его, — говорит ксендз Малиньский, — а Войтыла всегда останавливал меня: “Не важно, как он говорит и как выглядит. Важно, что он нам хочет передать”.

— Вы часто встречаетесь с Папой. Вспоминает ли он о своем театральном прошлом?

— Он не разговаривает о прошлом. Только о том, что происходит сейчас.



* * *

Да, Папа не возвращается к своему театральному прошлому, где он считался лучшим актером “Рапсодичного” и даже был отмечен некоей наградой за сцену поединка в спектакле. Вспоминают, что на одном из представлений он читал фрагменты из поэмы Мицкевича, как вдруг в тишине на доме напротив заработал громкоговоритель немецкого радио. Радио сообщало об очередных победах немцев в Европе. “Кароль как будто не слышал этих слов, не изменил даже тона. Мицкевич в его интерпретации не принял этой жизненной цитаты”.

Сегодня никто не жалеет, что актер Войтыла оставил сцену, ушел в церковь. И вряд ли он сам жалеет, что был в его жизни миг — театральный. Всей своей жизнью он доказал, что он великий славянин, который первый и, может быть, последний, кто возглавил католическую церковь.






Партнеры