Муки Букера

1 декабря 2003 в 00:00, просмотров: 172

4 декабря назовут имя победителя литературной премии Букер, выберут лучший роман 2003 года из шести, получивших предпочтение жюри под председательством питерского писателя Якова Гордина. Лауреату светят 15 000 долларов.

“Фрау Шрам”

Бакинец Афанасий Мамедов долго был неустроен в Москве, учился в Литературном институте, зарабатывал на жизнь в самых экзотических для писателя местах. Другой бакинец по рождению, Леонид Зорин, заметил как-то: “Где дышится, там пишется, и ты непобедим”. Мамедову сейчас лучше дышится в Москве: он женился, стал отцом, его роман “Фрау Шрам” опубликован в двух книгах журнала “Дружба народов” и потому малодоступен. В новом романе автор вновь перекидывает психологический мост между Москвой и Баку, где “кинжально острое солнце”, где хлебосольство и пиршество обильно живописны и опасны для голодающего желудка неустроенного москвича.

Нетрудно догадаться, что роман автобиографичен. Герой Лев Новогрудский два с половиной раза был женат, уже никого не любит (да и любил ли вообще?). Свободолюбец, он, не рассуждая, отправляется к Белому дому, и был рад, что его отец, давно расставшийся с сыном, разделил его порыв — защитить романтичную надежду на лучшую жизнь. Проходя по ночным улицам в районе Трехгорки, Илья, внук расстрелянного в 37-м году деда, признается себе: “Момента этого я ждал всю жизнь... Момент этот сознательного приношения себя в жертву... самый человечный”.

Можно истолковать сие душеизлияние как умиление самим собой. Но нет, творческая душа тянется к поступку. В буче общего подъема ему, чувственнику, открылась совершенно новая сторона женщин: “Они в ту ночь были особенно красивыми. Никогда больше не встречал я такого количества красивых женщин, и такого единения людей я тоже никогда не встречал”.

Это лирическое “я” мгновенно располагает к себе ироническим взглядом на самого себя, озорством восприятия перипетий коммунального быта. Он даже в соседском коте усмотрел что-то значительное, осмысленное — тот “свингует хвостом, будто увлекательный роман из жизни котов читает”. Второстепенные персонажи автору не менее любопытны, он ценит их милые хитрости, замечает игру в загадочность Христофора Арамыча, экстрасенса, “составителя гороскопов”, но вставная новелла о неудачном любовном приключении Арамыча, на мой взгляд, перенасыщает сюжет романа.

Бакинские страницы романа написаны с избыточной живописностью, с обилием утепляющих подробностей, деталей, жестов. Боже, как это длинно. Но понимаешь: автор давно знает этих людей, они все по-восточному колоритны, и у романиста есть возможность блеснуть мастерством мгновенных характеристик.

Когда этот пестрый ковер впечатлений, встреч становится утомительным, автор впрыскивает в потухающий читательский интерес мощную порцию адреналина. А какой адреналин самый желанный для 28-летнего героя и для читателя? Эротика.

Мамедов с особым азартом режиссирует любовные игры героя с холеной, избалованной Ираной, дочерью бывшего замминистра торговли Азербайджана, разведенной женой его школьного товарища. Острота любовных мизансцен в том, что двое ее малолетних детей спят почти рядом, а в Швейцарии ждет ее приезда новый муж, белокурый немец.

Ритм романа убыстряется, сюжет вдруг освобождается от бытовой описательности, и, кажется, герой наконец обнаруживает в себе растущее отчуждение от бакинских житейских волнений, и от этой “любительницы швейцарских счетов и сексуальных изысков”, хотя еще чувствует “жар и податливость, исходившие от нее”.

Мамедов своей авторской волей при драматических обстоятельствах возвращает героя в Москву, где у него отобрали даже комнатку, похожую на гроб, и теперь у него ни угла, ни любви. Осталась одна туманная надежда.

Воспитавший себя в атмосфере русской культуры, бакинец Афанасий Мамедов сумел стать русским европейцем, начинающим “чувствовать свое тело... в музее искусств им. Пушкина возле полотен Гогена”.

Роман “Фрау Шрам” в январе выпустят изд. “ЗебраЕ/ЭКСМО”.

“Казароза”

О красоте островитянок Гогена вспомнил и герой Леонида Юзефовича — Вагин. Первая глава романа “Казароза” называется “Таитянка”, хотя героиня и не была на Таити, и не сошла с полотен великого художника. Просто в памяти персонажа зазвучали строки из песни: “Быть может, родина ее — Таити. Быть может, ей всегда-всегда всего пятнадцать лет”. Такое впечатление производила маленькая, словно не от мира сего, певица Зинаида Казароза. Повесть начинается с сообщения, что ее убили. Случилось это в 20-м году...

Что заставило лауреата премии “Национальный бестселлер” Леонида Юзефовича, ставшего знаменитым после выхода его серии о сыщике Путилине, обратиться к давнему выстрелу, прогремевшему в провинциальном городе?

Он историк по образованию. Его альма-матер — Пермский университет. Можно представить, что все происходило в Перми. Время суровое — город отмечает годовщину своего освобождения от Колчака. И в этом всеобщем разоре появление певицы, звезды петроградской сцены, подобно огненной вспышке.

Юзефович предложил читателям путешествие во времени: волей воображения и летучими всплесками памяти двух свидетелей давней трагедии, Вагина и Свечникова, мы переносимся из 70-х годов — в 20-е. Это перетекание никак не обозначено в романе графически: времена буквально соседствуют, как в фильмах Феллини: в сиюминутное присутствие героев вдруг внезапно врывается сцена из давнего и почти позабытого.

В романе мы находим много точной исторической информации, но он придуман и интересно написан не историком, а поэтом. Только поэзии свойственно из какого-то сора случайностей вырастить жизнеспособные тексты. В раннем стихотворении Юзефовича можно отыскать ключ к пониманию его творческого метода: “Там, где желтые облака/Гонит ночь на погибель птахам,/Всадник выткался из песка,/Вздыбил прах и рассыпался прахом”.

Мозаично воссоздавая русскую революционную катастрофу, романист выбирает из развалин то нравственно и песенно чистое, смешное и наивное, с чем человек ни в какие времена не расстанется. Жизнь и гибель Казарозы окутаны в романе зыбкой и приманчивой атмосферой поиска международного языка эсперанто, придуманного Заменгофом в надежде, что эти странные созвучия помогут народам общаться.

Много людей во всем мире были увлечены гуманистическими идеями строительства всечеловеческого храма, наподобие Вавилонской башни — “Только строительным материалом для него послужат не камень и глина, а Надежда и Разум”. Автору интересен звуковой, музыкальный строй этого птичьего языка. “Бабилоно, Бабилоно — алта диа доно”.

Расследование убийства певицы Казарозы ведется не холодным сыщиком, а мужественным Свешниковым, давно влюбленным в таинственную певицу. И в другой женщине — Иде Лазаревне, с кем он был близок, он ценит наивную романтическую веру в то, что была в ее жизни любовь и поэт, погибший на войне, а перед смертью продиктовавший в госпитале стихи для нее: “В грудь навылет... я ранен смертельно, выполняя свой воинский долг”.

Юзефович к финалу приберег некролог из одной питерской газеты. Не сочинил ли этот текст сам романист? Это лучшие слова о Казарозе: “Она прошла среди нас со своим колеблющимся пламенем, как в старинных театрах проходила нить от люстры к люстре, от жирандоли к жирандоли, огонь бежал по нити, зажигая купы света, и, добравшись до последней свечи, падал вместе с обрывком уже ненужной нити и на лету, колеблясь, потухал”.

Издательства “ЗебраЕ/ЭКСМО/Деконт”, художник А.Бондаренко вынесли на обложку неземной образ красивой женщины в зеленом ореоле с зеленой звездой — талантливо использовали символ эсперанто. Но красная молния превращает живое существо — в бронзу.




Партнеры