Проклятие старухи-процентщицы

6 декабря 2003 в 00:00, просмотров: 421

Этот молодой человек обычно является петербуржцам в окрестностях Грибоедовского канала, в достоевских местах: долговязый, с тонким носом, пальто доходит ему до пят, а на темных волосах красуется видавший виды цилиндр. Когда любопытные прохожие интеллигентно спрашивают: “Кто вы?” — тот бросает на ходу: “Раскольников!” А возле домов из известного произведения и вовсе срывается на крик:

— Пустите Родьку домой!

Но желтые стены безмолвствуют. Редко кто высунется в окно и обдаст бледный призрак кипятком из чайника.

Многоэтажные “колодцы”, взятые на заметку классиком, никогда не возвеличивали до памятников культуры. То есть в них по сей день живут обыкновенные люди, растут дети и... разыгрываются романы.

Родька заметает следы

Памятуя, что Родион Романович в начале своего преступного пути выходит из съемной каморки-“шкафа”, мы с томиком Достоевского под мышкой перенеслись к дому №19 по улице Гражданской (Средней Мещанской по “старому стилю”). Пятиэтажное желтое здание — на указанном месте. Единственная арка, через которую герой шел… Стоп. Да как тут пройдешь, когда на стальной решетке во внутренний дворик — замок, а калитка — на домофоне?

— И не думайте подбирать код! Все равно двор сторожит дог, — предупредила дама с пекинесом на поводке. (Хотя не известно, кто страшней — дог или черная лохматка. Эта дура и на “своих” бросается!)

Слева в арке, в самом конце, должны быть четыре ступеньки в дворницкую, где следует искать топор. А там гладкая стена. Может, не тот дом?..

— Как же… Еле следы этого Раскольникова замели. Ступеньки снесли, дворницкую забетонировали, а в его каморке теперь склад шин и досок. Достоевский… Знаете, как нас все достали?! — продолжала владелица собаки.

Чердачок Раскольникова, на который ведет 13 ступенек, считая с пятого этажа, был культовым местом у питерской молодежи: там постоянно обитали хиппи, наркоманы, панки, а поклонники произведения расписывали стены.

Кто “навел” всякую шваль на литературные адреса, нас просветила экскурсовод музея Достоевского Валентина Егорова: “Федор Михайлович водил свою жену Анну Григорьевну на свидания по местам, о которых писал. Она и сохранила для мира точные адреса его героев. Интересно, что все дома — угловые и с желтыми стенами”.

Во дворик мы проникли следом за одной жительницей: Татьяна Васильевна обитает по соседству с Раскольниковым уже 26 лет! Когда власти наконец расселили местные коммуналки, почти всем домом завладели весьма состоятельные люди. Они и закрылись ото всех, будто в осажденном Ленинграде. А до этого было весело: то дед с первого этажа грозил посетителям в форточку топором, то соседка обещала бросить с крыши бомбу на паломников...

— Теперь эти новые русские нас, небогатых, выселить хотят: за аренду двора не платим.

Вход на лестницу к Раскольникову — первая дверь из подворотни налево. Пока мы звонили в домофон, дог подкрался незаметно. Как залаял басом! Тут же подвалил и хозяин в кожаной куртке:

— Я вот вас в милицию отведу! У нас двор ровно на 70% частный. А на халяву здесь и так много народу ходит — 30% жильцов! — и с этими словами погнал нас прочь с платного двора.



Крыша Сони Мармеладовой

— Папа, как что, всегда грозился поставить меня в этот угол. Шкаф и кровать в него не вписываются — целых пол квадратных метра зря пропадает! — Аня Воеводова все свои 18 лет прожила в апартаментах Сонечки Мармеладовой (набережная канала Грибоедова, 73). В той самой комнате, где слишком острый угол выдается, как нос корабля. Все предметы здесь, подчиняясь форме неправильного четырехугольника, неловко выстраиваются по стенам и только мешают хозяевам: при входе натыкаешься на торец шкафа, чтобы подобраться к окну — огибаешь целый стол... “У меня в детстве было больше углов и синяков, чем у других детей”, — смеется девушка.

— Старшая сестра Машка начала себя

подозрительно вести, когда в школе проходили Достоевского: уединялась в комнате, носила старомодную бабушкину юбку и вела странные разговоры. В переходном возрасте она подражала Сонечке Мармеладовой, — говорит Аня.

Комнату перекроила на “исторический” лад тоже Маша: поставила кровать рядом с окном, сняла занавески, а когда делали ремонт, попросила, чтобы обои были желтого цвета. Начала сочинять здесь стихи, а потом и живописать. На день рождения матери подарила собственную картину: горит свеча, рядом письмо, и все — на фоне памятного угла!

А однажды она так и заявила родителям: “Хотела бы я выйти замуж за разбойника, чтобы его наставить на путь истинный”. Но все обошлось: Маша поступила на факультет международных отношений СПбГУ, а недавно вышла за врача и в свои 23 года уже обзавелась ребенком.

— Я представляла, будто все действие романа у нас в комнате происходит, — вспоминает Аня. — И каморка Раскольникова, и питейная; даже старуху-процентщицу вроде как в моей комнате убили...

Когда с Аней знакомятся, она иногда называется Соней. Так же и с нынешним парнем повстречалась, а через несколько дней назначила ему свидание... на крыше. Нам, москвичам, увы, этого не понять...

— У нас по крышам можно несколько кварталов идти. И чердаки — как гнезда для влюбленных... А летом мы там загораем, только из-за солнца от некоторых крыш пар идет... Такая красота!



Нехорошая квартирка

От двери убивца до подъезда процентщицы — 730 шагов. Шестиэтажный дом (набережная канала Грибоедова, 104/15) одной аркой обращен “на канаву” — к речке, но мы, как и Родион Романыч, вошли со Средней Подьяческой. Сразу направо — старухина “черная лестница”, между этажами заворачивает винтом. Стены испещрены надписями: “Родион жив!” или “Отмстим всем студентам, бабоньки!” — под изображением старушечьей головы в платке.

Наши коллеги и даже экскурсоводы окружали нехорошую квартиру ореолом тайны и ужаса: “Оттуда можно не вернуться! Одни иностранцы еле откупились, как зашли. Еще у них есть старуха, которая мнит себя потомком Алены Ивановны и за отдельную плату показывает туристам фотоальбом!” Собственная разведка в подъезде показала: живет на четвертом этаже нормальная семья. Ну, могут жертвы высокой литературы хоть иногда выражаться нецензурно?..

Звонок вместо того, чтобы умирающе брякнуть, запел соловьем, и мужской голос по ту сторону двери (№67) нервно сообщил: “Меня нет дома!” Потом подошла девушка и не без уговоров (“Ведь из Москвы приехали!”) пустила в прихожую.

— У нас просто сейчас сложная ситуация, — объяснила она. — Недавно отец от болезни умер, и хозяйка квартиры никого не хочет видеть...

Направо — комната, где зарубили старушку (там сейчас и живет пожилая вдова), после революции ее разделили стеной, и в квартире появилась третья комнатка-чулок. Тридцать лет назад, когда Татьяна Гавриловна Петрова с мужем въехала в коммуналку, ни о каком “убийстве” она и не помышляла. А недавно после смерти супруга стала анализировать свою жизнь и ударилась в суеверие...

— Мама теперь боится, — говорит ее невестка Светлана. — Мистика какая-то, но каждые 10 лет в одно и то же время кто-нибудь из нашей квартиры умирает. Сначала в комнате-аппендиксе скончался старик, потом бандиты убили на улице студентку из “комнаты Лизаветы”, а теперь вот отец...

И виноват во всем — Достоевский. Татьяна Гавриловна вдруг начала повсюду видеть нехорошие знаки. А когда стены собственного подъезда только и твердят, что о топорах да убийствах...

— Деревянную дверь заменили на железную неделю назад... — говорит Светлана. — Ее нам всю ножами расковыряли. А надписи какие были: “Смерть здесь”, “Смерть идет к тебе”... Мы вообще уже к этому делу привыкшие, но после трагедии это ведь как постоянное напоминание...

Света начала встречаться с их младшим сыном Алексеем еще в техникуме, пришла однажды в гости, а отец, Сергей Григорьевич, решил ее припугнуть: “Мы, когда полы перестилали, скелет процентщицы нашли. Вон там!” — и указал под окно, где сейчас стоит телевизор.

— Кстати, старинный комод у нас тоже был. Сергей Григорьевич шутил, что это от Алены Ивановны досталось. До сих пор жалко, что на свалку отнесли, — продолжает Света.

Вообще Петровы далеки от литературы:

— Свекры всю жизнь работали на заводе, я швея, Алексей — сантехник, — монотонно перечисляет Света. — А вот младшенький наш, Дмитрий Петров, может, вас заинтересует: сама судьба назначила его мясником!

— Почему — судьба?

— Да в сельхозинституте распределили...

Так что нынче на дому у старухи-процентщицы хранится целый арсенал топоров — четыре штуки: “Обоюдоострый, топор-молоток и еще два — на длинной и короткой ручке”. На вопрос, серьезно ли увлечение деверя, Света даже обиделась: “Ну, если он за пять лет сменил три места работы, и все по одной специальности — рубщик мяса, наверное, уж он профессионал!” А однажды Дима проявил себя как мастер и дома, разделав “классическими разрубами” целую свинью, заготовленную к празднику.

— Другие мясники завидуют его мастерству: на прошлой службе его подставили! — горячится Света. — Надо было все мясо с привезенных туш красивыми кусками срубать да на витрину выкладывать. А завоз товара, как назло, всегда был в смену второго мясника. Конкурент перенапряжется, побольше нарубит, и Димке остаются рога и копыта! Начальство ругалось-ругалось, что он одни обрубки приносит, и решило: двух мясников им не нужно. Сначала Димка переживал очень, что его стараний не оценили, но теперь и не вспоминает...

Лично пообщаться с Дмитрием корреспонденты “МК” не смогли, потому что сейчас он лежит в больнице со сломанной челюстью и синяком под глазом: его пытались ограбить и сильно избили на улице. Что вы хотите: бандитский Петербург! Светлана показала нам фотографию героя: коренастый блондин со смешливым выражением лица. А пошутить на тему себя-Раскольникова он любит, хотя совсем на него не похож: однажды рассказал Светиной дочке Сашке любимую страшилку. И топор показал. Та, как в коридоре дядю завидит, со всех ног убегает. Называется, в роль вошел.

А когда знакомые спрашивают, не видит ли он трагикомичного пересечения его судьбы и Родиона Романовича, Димка выдает свою теорию: “Для меня рубить — это профессия, а для Раскольникова — необходимость”.







Партнеры