Ну какой он на фиг танкист

26 января 2004 в 00:00, просмотров: 2402

Tы что! Он не скажет ни слова. С журналистами встречаться не любит. У нас его зовут Мистер Молчание”, — предупредили меня польские коллеги.

Мистер Молчание, он же актер Януш Гайос, он же самый молодой и самый блондинистый танкист на свете. Разыскивая Януша в Варшаве, я не знала, что в Польше он считается актером №1 и в кино, которое до нас редко докатывается, и в театре, которого мы почти не видим. Что лучшие роли мирового репертуара — его. А еще — что сериал “Четыре танкиста и собака”, принесший ему славу в России и в собственной стране, заставил его замолчать на многие годы.

“Если начну с “Танкистов”, — в панике думаю я, входя в гостиницу “Виктория” в Краковском предместье, — то Мистер Молчание закроется, как в танке. Что тогда?”

И вот навстречу мне из-за столика поднимается господин. Широкоплечий, хотя и невысокого роста, деликатные, мягкие манеры. Коричневый пиджак в едва заметную красную клетку, темно-каштановые волосы. “Матка Боска, — думаю я, — а где же самый лиричный блондин польского кино — голубоглазый веселый Янек?”

В разведку с Гоголем

— Пан Януш, я знаю, что вы много играете русскую классику. Хочу спросить, какая из ролей ваша любимая?

— Трудно сказать, какая. Они все — как наши дети. Что касается русского репертуара, так в последнем сезоне у меня роль городничего в “Ревизоре”, ее играю на сцене в театре Драматичном. В театре Повшехны играю роли Ставрогина и Свидригайлова в инсценировке “Преступления и наказания”. К Достоевскому же я имел отношение, когда Марьюш Трелинский (самый модный сейчас в Европе оперный режиссер. — М.Р.) сделал фильм на основании “Кроткой”.

— Я видела очень много постановок “Ревизора”. Актеры — великие и невеликие — все очень любят использовать при этом гротесковые краски, яркую форму. Может быть, вы предпочитаете пастель реалистической манеры?

— Вместе с режиссером Анджеем Догмаликом мы решили для Свидригайлова, чтобы не утрировать его внутреннюю мерзость, употребить именно пастельные тона. А когда с тем же режиссером мы делали “Ревизора”, я пошел в сторону карикатуры. Я не плачу над Свидригайловым, не посмеиваюсь над городничим. Общая черта великих писателей в том, что они не определяют, кто виноват из их героев, они до конца не говорят нам правду о них. Они показывают людей, мир и говорят: “Ну что поделаешь, они такие есть”.

И вот мой “Ревизор”... В финале я пел что-то а-ля тирольское: “Ля-ля-ля!”

Гайос запел густым красивым баритоном, и миф о великом молчальнике рухнул. Главное — не спугнуть птицу. А он продолжает, отпив свой чай, о котором, похоже, позабыл.

— Надо, чтобы людям было ясно, что городничий — вор и неплохой лодырь, но тем не менее его немножко жалко. Не в том дело, чтобы мы жалели воров, о которых мы все знаем, а чтобы зрители увидели, как его до слез унизили и как он растоптан. А чтобы не было так до конца сладко, городничий, то есть я, кричу зрителю в зал: “Над чем смеешься?” И в таком состоянии хватаюсь за стул и хочу швырнуть его в зрителя. К счастью, один из персонажей хватает меня за руки. Вообще в моем послужном списке очень много таких каналий, негодяев.

— Давно замечена сценическая несправедливость: хорошим людям, как правило, достаются гады...

— “Как это получается, что вы, такой хороший человек, можете играть такого негодяя?” — спрашивают меня. В этом-то весь фокус. Но, кроме шуток, это та тайна, которая держит меня при этой профессии, — возможность создать совершенно другого человека, чем я есть на самом деле.

— Признайтесь, бывают мгновения, что, наблюдая себя со стороны в роли негодяя, вы думаете: “Ну вот, отличная школа, я, наверное, мог бы поступить так”.

— Есть такие моменты, что человек завидует плохому персонажу, которого он боготворит за то, что сам не умеет так сделать, так среагировать. Каждый из нас имеет границы, которые не в состоянии перешагнуть. Как говорит Гамлет: во мне много злости, много плохих черт, которые до конца все-таки не проявляются в частной жизни.

— Вот вы, например, пан Януш, можете ударить человека?

— Нет. Я не был в такой ситуации, когда надо было ударить человека. Хотя, когда воображаю себе разные конфликты, в которых бывал, то моя худшая половина очень хотела бы это сделать. Может, когда я был подростком, я и дрался, но во взрослой жизни я никого не ударил. Нет, это точно.

Дыра в карьере

— Много лет вы совсем не снимались. Это правда?

— Правда.

— Почему вы не имели работы?

— Еще будучи студентом последнего курса, я сыграл в сериале “Четыре танкиста и собака”.

Ну наконец, вот она — заветная четверка знаменитых танкистов плюс собака.

— О! Это был мой любимый фильм. Его показывали в школьные каникулы, и это для детей был праздник.

— Так с этим сериалом случилось, что он быстро стал очень популярен. И меня в актерской среде, среди режиссеров не воспринимали иначе как солдата, как танкиста. И так 10 лет. Это был очень трудный период для меня, потому что все указывало на то, что мне невозможно будет воскреснуть как актеру.

— То есть вам предлагали различные варианты Янека?

— Можно так сказать. Для меня — халтуру. Мне неудобно было ходить от режиссера к режиссеру и говорить: “Я воистину могу сыграть другие вещи”.

— В эти сложные 10 лет как вы себя чувствовали психически, финансово?

— И психически, и финансово было ужасно. Финансово я еще как-то улаживал, потому что еще в театральной школе у меня проявился талант к кабаре. И начал я работать в знаменитом кабаре Ольги Лепиньской. Оно было в этой самой гостинице “Виктория”, но только на втором этаже.

Он держит ностальгическую паузу, а я замечу, что кабаре пани Лепиньской в 70-е годы гремело так же, как наш “Кабачок “13 стульев”, сделанный, кстати, на польском материале.

— Но я страдал оттого, что роли уходят мимо, которые я должен сыграть в этом возрасте. В самые черные часы я даже думал, чтобы уйти из профессии. Но что мне было делать? Останавливала меня всегда мысль, что ничего другого я не умел.

— А может быть, вы рукастый — баранку крутить, слесарить, шить можете?

— Нет, руками я не пробовал. Думал писать, но книгу написал только теперь. И скажу, что, когда я сидел в дыре, судьба всегда что-то бросала мне сверху.

— Именно потому, что после “Четырех танкистов” наступили черные дни, вы не любите о них вспоминать?

— Был такой период, когда я не любил говорить об этом. Я ощущал жалость ко всему миру, что он мне ничего не предлагает, поскольку я ассоциируюсь только с одним персонажем. А теперь, когда черная дыра ушла, я охотно говорю на эту тему.

Четыре танкиста и две собаки

— Давайте поговорим.

— Я все время возвращаюсь к тому, какая польза, что я сыграл в этом фильме. Знаете, у меня была возможность продлить себе школьный возраст, потому что я попал в фильм прямо со школьной скамьи. А кроме того, я встретился с замечательными артистами, которые собрались в этом кино.

— Сколько всего было серий?

— Сначала должно было быть семь. А сняли — 21. Мы снимали первую часть, то есть семь отрезков в течение года. Потом перерыв на два года. А поскольку первая часть сыскала огромную популярность, то автор сценария Янош Пшимоновский написал еще на заказ. А режиссером был Кондрат Новенский. Это один из первых польских сериалов. До него были только “Домашняя война” и “Ставка больше, чем жизнь”.

— Снимали в Польше? Ведь события происходили и в Сибири.

— Сибирь мы снимали около Клоцка. В Россию не выезжали, снимали в разных местах Польши, там, где в основном были большие военные полигоны.

— Вы как танкист умели что-то делать? Вас учили?

— Учили. Нас учили, как завязать шлем, чтобы не разбить голову. И на всякий случай нас научили ездить в танке, что оказалось гораздо проще, чем на машине, — вперед, назад, влево, вправо. В танке прежде всего есть ощущение безопасности: пусть боятся все, а со мной ничего не случится. Но во время войны я бы не хотел залезать в этот танк.

— Что делали вы, а что — каскадеры?

— Да, там были каскадеры, но, насколько я помню, большинство трюков мы выполняли сами, во всяком случае, стреляли сами. Но холостыми патронами.

— А собака, не считая четырех танкистов?

— Были два пса — милицейские, хорошо дрессированные. Меня всегда смешила одна из них, такая интеллигентная и хитрая. Ей давали палку, чтобы она перепрыгивала через нее, а она проползала под ней. Хотя настоящий забор брала легко.

— Но вы больше, чем другие, работали с собакой.

— Это только во время съемок. А так при них был всегда опекун, и он стоял за камерой, а собаки его слушались.

— Не покусали вас случайно?

— Нет. Псы были очень похожи друг на друга. В кино их звали Шарик. Один был старше и ленивый, зато очень красиво выглядел, когда снимали ближние планы. А младшая была физически более исправна.

— Какой эпизод вам больше всего запомнился?

— Я запомнил эпизодик, когда “Студебеккер” через меня проехал.

— И не покалечил?

— Покалечил. Я мог погибнуть.

— В России был актер, который погиб в автомобиле, — Урбанский. А в Польше под поездом погиб Цибульский. Как так случилось, что “Студебеккер” вас переехал?

— Мы приехали на полигон, на съемки в 6 утра, был очень красивый день. Меня сняли в одном кадре, потом режиссер сказал: “У тебя 4 часа свободного времени, можешь ехать в гостиницу (это было 40 километров) или остаться здесь”. Я решил остаться и прилег на земле спать. Проснулся, когда переднее колесо ехало через мою спину. А потом поехало и заднее. Я посмотрел и увидел, что на меня двигаются два очередных колеса, тогда я сделал переворот через спину. Все стали кричать и остановили машину. Неделю я был в небольшом госпитале рядом с площадкой. Врачи сказали, что я счастливчик — немножко помят. Правда, потом в больнице оказалось, что у меня и ран побольше: сустав тазобедренный раздроблен, еще небольшие поломки. Самое главное — 2 месяца был в гипсе.

— Съемки из-за этого остановили?

— Нет. В сценарии уже была такая сцена, где все танкисты в больнице. В течение двух месяцев меня привозили на “скорой помощи” на съемочную площадку, и тогда можно было снимать сцены в госпитале. Все мои коллеги, кроме меня, тоже “имели” гипс, но они в обед его снимали, а я оставался.

“По блядям, по лебедям”

— Чтобы играть русских персонажей, достаточно ли только польской души? Вы чувствуете русскую душу?

— Подозреваю, что я хорошо чувствую русскую душу, потому что мы же славяне. Я представляю себе так Россию — человек может встать на каком-то огромном пространстве, куда взгляд до конца не долетит, и может начать петь. Или плакать. Я подозреваю, что другие нации более организованные, могут нас не понять и станут думать: отчего ты плачешь, смеешься и почему ты так воспринимаешь мир?

Надо сказать, я один раз играл в кино роль по-русски. Это фильм “Аквариум” по книге Суворова. Получил сценарий на польском, хотя, замечу, там нет ни одного поляка. И тогда я сказал, что нет смысла говорить по-польски, раз там действуют одни русские, французы и немцы. И еще сказал, что, если кто-то мне хорошо напишет диалог, я выучу его на русском. С помощью консультанта я сыграл действительно русского. Когда же смонтировали фильм (а продюсировало “Аквариум” польское телевидение), выяснилось, что его нельзя выпускать на экран на русском. И я опять получил перевод с русского на польский.

Вот тогда я понял, что по-русски надо играть совершенно по- другому. Не могу объяснить, в чем это состоит, но широта фразы и другой способ говорить совершенно иные. Я там играл Кравцова, опытного кагэбэшника, который опекал юного гэбиста. Вот играем сцену, где пьяный Кравцов уговаривает подопечного сходить вместе выпить. Я искал этому действию специальное определение, фразу. По-польски можно сказать: “Пошли в Польшу”. А я сказал: “Давай пойдем по блядям, по лебедям”. По-польски, если это произнести, получится жестко, а по-русски — как широкая раздольная песня: “По блядям, по лебедям”.

Он произносит это нараспев, который подкрепляет широким жестом. Как типичная русская натура.

— А кто из русских актеров для вас — образец?

— К сожалению, я не могу назвать фамилии ваших актеров. Хотя всегда много смотрел. Других просто не было в нашем кино. Я смотрел на эти фильмы и удивлялся: как можно так много правды вложить в роли, которые этой правде мешали? Ведь они были пропагандистские, и сложно справедливо сыграть эту фальшь.

Я видел недавно “Утомленные солнцем” — этот фильм мне особо понравился. Там артист, как его имя?

— Олег Меньшиков.

— Да, Меньшиков. Как он ведет свою роль! Я не мог поверить, что это один и тот же человек, который в начале вошел в дом как солнце и в конце внес в него разруху. И еще — большая тайна русских и американских фильмов — дети замечательно играют. Вот Надя, дочь Михалкова... Я даже не знаю, как ему удалось достигнуть того, что Надя так прекрасно сыграла.

— Если бы сейчас вам предложили роль в русском кино, вы согласились бы?

— Конечно. Все зависит от сценария.

— А прежде были предложения?

— Нет, я не помню.

Любовь наивная, война гуманная

— Интересно, как сложилась судьба других танкистов?

— Я думаю, что каждого из них коснулась та же история, что и меня. Кроме Франтишека Печки: он уже тогда был зрелый актер, и у него было свое имя. Роман Вильхельми — это Ольгерд, командир танка... — ему тоже долго ничего не предлагали. Но в конце жизни оказалось, что он замечательный актер, и он смог перед смертью сыграть замечательные роли.

— Грузина Георгия играл грузин?

— Нет, грузина как раз играл Владимеш Пресс, мой ровесник.

— А Маруся Огонек?

— Пола Ракса, которая играла Марусю, тоже покинула профессию и больше ничего не сыграла. Она стала модельером.

— Кто из ваших коллег по фильму жив, а кто умер?

— Умер только командир — Вильхельми. Печка жив, ему 80 лет. Пресс играет как актер, и время от времени мы встречаемся.

— Вы поддерживаете отношения с ними?

— Нет. Они естественным образом закончились. С Вильхельми мы играли замечательную пьесу у режиссера Казимежа Куца “Ужин в четыре руки”. С Полой Раксой мы не встречались на съемочной площадке, с Прессом — тоже нет. С Печкой я долго сидел в одной гримерной и играл с ним в театре Повшехны.

В нашей профессии так бывает: когда люди долгое время работают, они начинают дружить, а когда приходит другая работа, отношения исчезают. Психическая близость основывается на том, что мы, работая над большой ролью, говорим об интимных вещах, друг другу рассказываем то, что не рассказываем другим. И на этом, кажется, и должна основываться хорошая дружба, а потом оказывается, что ее нет. И это ничья вина.

— Признайтесь, была у вас любовь с Марусей?

— Не случилось так.

— Это было убедительно на экране.

— И любовь, и война были наивные.

— Янек не полюбил Марусю. Ей не повезло. Теперь, когда все в порядке, чувство ностальгии к этой работе есть?

— Ностальгия по времени — это как будто посетить места, где ты был в детстве. Я не связан с этим местом, но для меня трогательно пребывание там.

— Слава, которая обрушилась на вас, что-то хорошее вам дала? Например, личное счастье?

— На расстоянии я по-другому смотрю. Большого личного счастья со мной не случилось после этого фильма. Можно сказать, фильм помогал знакомиться с девочками. Но большой любви не было. А деньги кончились.

Был такой момент, когда юному человеку на голову падает популярность, можно свихнуться — кажется, что ты лучше, чем есть на самом деле. Я пережил такое.

— У вас начала кружиться голова?

— Трудно определить, как я сходил с ума. Это жажда, чтобы к тебе особо относились: официанты в гостинице, люди на улице.

Официант, я заметила, с паном Янушем был подчеркнуто, если не сказать влюбленно, внимателен.

— Я, помню, даже был обижен, что входил куда-то, а меня по-особому не принимали. А потом думаю: ты что, с ума сошел? Чувство, что мне принадлежит больше, чем другим людям, — это очень опасно. У меня это само прошло. Люди относятся с уважением, но я уже знаю, откуда это берется, что я это заслужил, и умею отнестись к этому холодно.

— Как сложилась ваша личная жизнь?

— Моя нынешняя семья — жена и двое детей. Один мой ребенок от предыдущего брака, дочка, и у жены сын от первого брака.

— А сколько всего было браков?

— Три брака.

— Ваша жена актриса?

— Нет. Она филолог. Всегда была фанкой театра, работала при театре в Кракове, а сейчас она в театральном центре в Варшаве. И я сказал, что она должна заниматься моими делами, стать моим агентом. Она хорошо говорит с людьми по телефону, чего я не умею. И я считаю, что у меня очень хороший, но дорогой агент.

— ???

— Я ведь отдаю все деньги.

— Простите за последний вопрос. В кино Янек был блондин. Вы, как я вижу, — шатен. Вас красили?

— Недавно меня покрасили, потому что играли “Гамлета” в театре телевидения, у меня там роль Клавдия, и я до сих пор хожу с крашеными волосами. Но это в последний раз.


P.S. Автор благодарит за помощь Анну Жебровску (газета “Выборче”).



Партнеры